ора насчёт того, в каком направлении дальше пойдёт твоя жизнь после обретения такого знания. Он понимал, что не сам восстановил это воспоминание; кто бы ни ввёл его в состояние анабиоза, именно он вытащил его из подсознания Эрни — а может, и из ещё более глубоких областей. И теперь внутренние голоса — мужской и женский, доносившиеся до него не через уши, — признали свою ответственность. Они искренне, мягко извинились. Проект, объяснили они, требует, чтобы им было известно всё, что только можно узнать о взглядах, страхах и радостях каждого объекта их исследования. То, что Эрни пришлось вспомнить такие вещи ради успеха проекта, было прискорбно, но иначе было нельзя. Некоторые из самых мудрых людей часто говорят о неприятных обстоятельствах: «Что есть, то есть». И даже если они повторяют это так часто, что хочется их треснуть, всё равно это правда. Эрни, конечно, ещё узнает, кто именно ввёл его в состояние анабиоза и зачем, но крайне маловероятно, что он — или любой из нас — поймёт, каким механизмом или какой странной силой можно было подстегнуть и перерыть его память так, как мы только что видели. Не стоит разочаровываться, если этот элемент так и останется без объяснения. В жизни есть великое множество вещей, которых мы не понимаем, — например, почему Вселенная продолжается бесконечно и почему время хоть иногда не идёт вспять; что есть, то есть. Читателю заранее приносятся извинения за то, что эта глава с её длинными абзацами плотной прозы прервала общее течение повествования, но представлялось необходимым сообщить эти удручающие сведения, чтобы вы лучше поняли Эрни и его мать, Бритту. Отдельные и сердечные извинения приносятся за неизбежную печаль, вызванную открытием того, что отца Эрни давно убили и что потому Эрни уже никогда не получит шанса узнать его. До этой главы рассказ задумывался как весьма смешной — и таким же он будет выстроен далее, — но в этом единственном отступлении глубокой меланхолии избежать было невозможно. Что есть, то есть. 41 «Чума» Альбера Камю Трое амиго не выбежали из мемориальной окружной больницы, но и не вышли из здания вразвалку, как будто им некуда было спешить и впереди у них были недели, чтобы добраться до места. Спенсер чувствовал: всё подходит к развязке. Когда они забрались в Genesis — Бобби сзади, Ребекка рядом с водителем, — им было страшно, как и с тех самых пор, когда накануне они приехали в Мейпл-Гроув. Однако главная причина этого страха изменилась. Сперва сильнее всего они боялись, что Эрни умирает и вместе с ним умирает часть их сердец, но, поняв, что он не умирает, больше всего испугались, что похоронщик убьёт его бальзамированием. Когда они припрятали драгоценного Эрни на сиденье у окна, где никакой похоронщик не смог бы его найти, самым страшным стало уже другое: что Уэйн Луис Хорнфлай отрубит им головы и съест их. В промежутках между этими большими страхами находилось множество поводов для страхов помельче: полусформированные голые мужчины в церковном подвале, живые сброшенные оболочки, оставленные каким-то слизистым чудовищем, которого они так и не увидели, Бритта Хернишен, нельсоновцы и многое другое. Теперь же, хотя всё это и бурлило у них в голове, словно ведьмовское варево ужасов, Спенсера — и его друзей тоже — больше всего занимала мысль, что они могут умереть от какой-то загадочной и отвратительной болезни. — То, что происходит с Бучем, с Джимом Джеймсом и с братом пастора Ларри, эта ужасная штука, — объявил Бобби с заднего сиденья, — это, может, как у Камю. — Что такое камю? — спросил Спенсер, выезжая с парковки, потому что был человеком образов, а не слов. — Не что. Кто. Это был знаменитый французский писатель. — Он написал классический роман под названием «Чума», — сказала Ребекка. — И какая это чума начинается с большого пальца на ноге? — удивился Спенсер. — Может, это звучит нелепо, — сказал Бобби, — но Олдус Бломхофф от этого умер. — Буч и Джим Джейми Джеймс, возможно, не единственные заражённые в городе, — предположила Ребекка. — Помните, как каждый из них стыдился вида своего большого пальца на ноге? Они не хотели показывать нам свои пальцы. — Да по всему городу могут сидеть люди, — сразу понял, к чему она клонит, Бобби, — ковылять у себя по дому, стесняться показать врачу пальцы на ногах, надеяться, что всё пройдёт само или после какой-нибудь мази. — А сами тем временем гниют снизу вверх, от пальца. — Или с ними происходит что-то похуже гниения. — Что может быть хуже гниения? — Растворение, — сказал Бобби. Ребекка покачала головой. — Гниение хуже. — Теперь, когда я об этом подумал, — согласился он, — да, хуже. — Запах, — сказала она. Их мысли мчались настолько параллельными путями, что они начали договаривать друг за друга. — Господи, а что, если... — ...если они превращаются... — ...в существ, которые сбрасывают... — ...оболочку, в слизистых тварей. Это... — ...безумие? Да не безумнее... — ...всего остального, что уже случилось. — Знаете, что сказал Томас Харди? «Хотя многое... — ...слишком странно, чтобы в это поверить... — ...нет ничего настолько странного, чтобы этого не могло случиться», — закончил Бобби. Спенсер наугад ехал по улицам города, пока его амиго пытались осмыслить положение и прийти к общему мнению о том, насколько велика угроза, нависшая над ними. Слушая их, он понимал, что развитие событий, которому Бобби и Ребекка сопротивлялись, неизбежно. Их любовь друг к другу как к друзьям никогда не угаснет, но поверх неё уже наслаивалось другое чувство. Эта перемена не огорчала Спенсера. Он не чувствовал себя отодвинутым на второй план как друг и не ревновал к тому, что Бобби, по всей видимости, завоюет сердце такой красивой и умной женщины. Он радовался за Бобби и Ребекку, даже если сами они ещё не до конца понимали, как далеко уже зашли по дороге к любви. Что бы ни случилось, они навсегда останутся амиго, потому что их связь слишком крепка, чтобы ослабнуть. Они втроём и Эрни были амиго теперь и навсегда — если только кто-то из них не умрёт. Если уж кому-то из них и суждено было умереть в Мейпл-Гроуве, он надеялся, что это будет он. Но что, если трое из них умрут, а он останется единственным выжившим? Такой ужас потери так пронзил Спенсера, что в ту же секунду у него вспотели ладони, руль выскользнул из рук, и он едва не потерял управление Genesis. Хотя каждый из них жил своей отдельной жизнью и далеко от остальных, само осознание того, что они есть, что они поддерживают связь, что так сильно друг друга любят, было единственным, что удерживало его тревогу в узде. До них у него вообще не было друзей, а те, с кем он подружился после отъезда из Мейпл-Гроува, были, если уж говорить честно, не более чем ценимыми знакомыми, к которым он в лучшем случае испытывал симпатию. Мысль о том, что он может остаться единственным амиго, оказалась настолько невыносимой, что он отогнал её, втиснулся в разговор Ребекки и Бобби и вдруг услышал, как говорит сам: — Эй, никто не превращается снизу вверх, от пальца ноги, в слизистую тварь. Они сказали, что эта болезнь — инфекция, вирус, что угодно — убила Олдуса Бломхоффа. Если бы это было не так и он превратился бы в чудовище, его пришлось бы куда-то увезти и спрятать, запереть, может быть, потом изучать. Так всегда делают с чудовищами. Но тогда медсёстры — три смены, да ещё куча других людей — знали бы, что на самом деле с ним произошло. Когда посвящённых так много, тайну не утаишь. И потом, как только бы они увидели, что Олдус меняется, они бы и Джима Джеймса с Бучем тоже увезли и спрятали. Пока Олдус не умер сегодня, все думали, что это просто странная инфекция, что-то такое, что можно лечить антибиотиками и обычными процедурами. Может, и сейчас так думают. Слизистая тварь, которая сбрасывает оболочку, — это отдельная история, а не какой-то парень, который проснулся утром со странным пальцем на ноге, а потом стал оборотнем. Когда Спенсер закончил, его пассажиры сидели в изумлённом молчании, а потом Бобби сказал: — В этом есть полный смысл. Но как ты так быстро сумел всё это представить? — Да никак, — удивился самому себе Спенсер. — Оно просто вышло из меня словами… ну, примерно так же, как у других людей слова просто сами выливаются. — Мы все сейчас под большим напряжением, — сказала Ребекка. — Это ещё мягко сказано, — согласился Спенсер. — Я тут весь взмок. После общего задумчивого молчания Бобби сказал Ребекке: — Ты ведь не училась в колледже. — Слава богу, нет. У меня ещё остался здравый смысл. — Но ты читала «Чуму». Её читают только тогда, когда это требуют по программе, или когда хотят помучить себя. — Я читала краткое изложение. Ты ведь тоже не учился в колледже. — Слава богу, нет, — сказал он. — Я прочёл её, потому что был в скверном настроении и хотел себя помучить. А ты-то зачем читала краткое изложение? Ребекка вздохнула. — Мне предложили главную роль в экранизации. Студия переделала всё так, что чёрную чуму распространяли не блохи, которых переносят крысы, а заговор инопланетных захватчиков, тайно живших в Англии в 1665 году. Я должна была играть путешественницу во времени, которая отправляется в Лондон той эпохи, чтобы сорвать планы пришельцев. Но со сценарием были проблемы, режиссёра арестовали за то, что он держал лам для сексуальных утех, и проект похоронили. Спенсеру казалось, что он без всякой цели сворачивает с улицы на улицу, никуда сознательно не направляясь, но, возможно, его бессознательное знало лучше. В квартале впереди от основания до шпиля возвышалась церковь Святого Марка. Она была похожа на тысячу других церквей, благородную дань священному. Ни одна тёмная туча не нависала над ней, и витражи не мерцали демоническим светом. А вот пасторский дом, напротив, казался не менее зловещим, чем форпост в самой холодной области Ада, месте, где истребителей невинных целую вечность пытают всем подряд — от раскалённых клейм до серий телеситкома шестидесятых «Моя мама — машина». Спенсеру кирпичи его виделись глыбами мёрзлого мяса. Окна могли бы сойти за пустые глаза демонов, слепых к самому существованию Добра. Он легко мог вообразить, что подвал там наполнен кровью на глубину в десять тыс