ьце завода, предприятие которого выбросило ядовитое облако и убило всех жителей маленького городка с населением 543 человека, разгромив его на перекрёстном допросе и растерзав его версию о том, что виноваты сатанисты, Ребекка знала, какую манеру выбрать и каким тоном говорить. Поэтому допрос начала она. — Пастор Тёрнбакл... — Ларри. Называйте меня Ларри или пастор Ларри. Я не сторонник церковного формализма. — Да, я уже вижу. Хорошо. Пастор Ларри, поздней летней ночью двадцать один год назад я и мои друзья случайно увидели, как вы в панике сломя голову бежали через кладбище. — О, милая женщина, это никак не мог быть я. Бегать было бы недостойно человека моей профессии, к тому же у меня никогда не было ни пары Nike, ни какой-либо иной обуви, изготовленной для подобного занятия. — Пастор, я не говорю, что вы бежали ради упражнений. Вы были в панике, поздно ночью, и, по всей видимости, бежали от чего-то, и... — Кроме того, вынужден с сожалением признать, что мой организм не позволяет мне бегать. — Организм? — У меня увеличенное сердце, пролапс митрального клапана, умеренный стеноз клапана лёгочной артерии, стенокардия и один странный симптом, причину которого до сих пор не смог определить ни один кардиолог. Вдобавок у меня хроническая обструктивная болезнь лёгких, периодические приступы плеврита и редкое состояние, из-за которого при чрезмерном усилии у меня может опасно усилиться образование мокроты. — Какой ужас для вас, — сказала Ребекка с едва уловимой ноткой презрения. — Просто чудо, что вы ещё живы. — Воистину чудо. Но любовь Господа поддерживает даже тогда, когда не исцеляет. — Могу я предположить, что у вас есть врач, который может подтвердить, что вы страдаете всеми этими недугами? Мечтательная улыбка преподобного стала чуть хитрее. На вопрос он не ответил. — О, я отказываюсь страдать. Я принимаю свою боль и свои ограничения, потому что именно таким путём Господь желает меня вести. Бобби и Спенсер таращились на преподобного. За два дня в Мейпл-Гроуве у них уже необыкновенно часто возникали поводы таращиться. Не сбавляя напора, Ребекка продолжала: — В ту летнюю ночь вы добрались до церкви и спустились в подвал. А когда вышли оттуда, были, кажется, ещё сильнее потрясены, чем когда бежали через кладбище. Чем был вызван этот ужас, пастор Ларри? — Но это никак не мог быть я, бегущий, с моей-то слабостью. А если я когда-либо и выходил из подвала в тревоге, то лишь потому, что в те годы там стоял ненадёжный котёл отопления. Я всё время боялся, что он взорвётся. — Он когда-нибудь взрывался? — Слава Господу, нет. — Ларри, что это были за полусформированные мужчины в подвале — десять существ, соединённых, как бумажные куколки? — Понятия не имею, о чём вы. Какой странный вопрос. Вы, дитя моё, кажетесь встревоженной. Не думали обратиться к психотерапевту? Бобби сказал: — Мы все видели их той ночью. У пастора Ларри был готов диагноз. — Массовый психоз. Не хотите прямо сейчас помолиться вместе со мной о вашем общем исцелении? Ребекка нахмурилась и подалась вперёд на диване. — Этого не будет, Ларри. Так или иначе, мы вытащим из вас правду. Томная улыбка преподобного стала просительной, когда он повернулся к Спенсеру и сменил тему. — Простите меня, сын мой, но я не могу не скорбеть о том, что вы сидите здесь, в пасторском доме, в шляпе. Мне жаль говорить это, но я нахожу это неуважительным. Не будете ли вы так добры снять шляпу? — Нет, — сказал Спенсер. — Я был бы вам чрезвычайно признателен. — Нет. — В глубине сердца, сын мой, вы знаете, что так будет правильно. — Нет. — Сам Господь хочет, чтобы вы сняли шляпу. — Нет! Нет, нет, нет! Я не слышу, чтобы Господь просил о чём-то подобном. — Ваша злость исполнена печали, сын мой. Я буду молиться о вашей душе. Защищаясь, Спенсер сказал: — Это моя шляпа. А когда повторил эти слова, ударение сместилось. — Это моя шляпа . Уловив здесь какую-то глубокую психологическую потребность, пастор Ларри попытался перевернуть ситуацию и захватить преимущество. — В конце концов, сын мой, когда придёт ваш час, всё принадлежит Господу. — Господь любуется моей шляпой? Господу Богу нужна моя шляпа ? — Она ему не нужна, сын мой. Нельзя желать того, что уже принадлежит тебе. Всё принадлежит Ему. Ваша шляпа уже принадлежит Ему. Цвет лица Спенсера Трудава был примерно как у яблока сорта «Делишес». Точнее — почти как у сочного, но ещё не перезревшего помидора. — За эту шляпу заплатил я , не кто-нибудь другой. Это была моя идея — сделать её частью моего образа. У меня была дюжина таких шляп. Дюжина! Я за ними ухаживаю. За моими шляпами никто не ухаживает, кроме меня. У меня есть набор для чистки, и я беру его всюду, куда беру свою шляпу, а это везде . Бог дал мне жизнь, и это немало, но больше мне никто ничего не давал , даже те люди, которые были обязаны заботиться обо мне, когда я был ребёнком. Меня бросили жить одного, без средств. Мне пришлось распродать мебель, бытовую технику, посуду, портьеры! Я чувствовал себя вором, но другого выхода не было. Я бы с удовольствием распродал и мебель отсюда. Это первоклассные вещи. За всё это можно было бы выручить приличные деньги. С мохерового дивана Бобби таращился на Спенсера так же, как прежде таращился на пастора Ларри. Мечтательная полуулыбка преподобного превратилась в самодовольную полную улыбку. — Сын мой, лучший мой совет вам — то, что вам нужнее всего для душевного утешения, — почитай отца твоего и мать твою. Ребекка взвилась с дивана. Её глаза горели жгучей синевой газового пламени, руки сжались в кулаки, а на лице застыло такое выражение, что даже самому тупому человеку должно было сразу стать ясно: держись подальше, если жизнь дорога . Нависая над креслом пастора Ларри и глядя на него сверху вниз с ядовитым презрением, она сказала: — Ты мелкий червяк, таракан, змея, лжец, жалкое подобие человека, ты сейчас расскажешь нам всю правду, всё, что знаешь, ты вонючий ком оживших нечистот. Я однажды убила человека: вогнала ему в плечо лезвие кирки, всадила в него дюжину двухдюймовых стальных шипов из промышленного гвоздезабивного пистолета, подожгла ацетиленовой горелкой, и, пока его лицо плавилось, как свечной воск — как свечной воск — я взорвала его целым ящиком динамита. От него не осталось ничего, кроме кровавой жижи и одного целого уха. Если ты ещё хоть раз попробуешь с нами шутки шутить, кусок дерьма, я начну с того, что стащу с тебя штаны, оторву твои крошечные яички и скормлю тебе их вместе с одним из твоих глаз. Подобная иссушающая ярость, высказанная кем угодно, была бы устрашающей; но почему-то, когда она исходила от красивой женщины, это пугало просто до одури — особенно если эта женщина получила две премии «Эмми» и знала, как подавать свои реплики. Во время тирады Ребекки пастор Ларри всё сильнее вжимался в кресло, пока дальше сжиматься уже было некуда, после чего разрыдался. Рыдания сотрясали его. Слёзы ручьём текли по щекам. Лицо стало мучнисто-белым и мягким, как хлебное тесто. Он всхлипывал, хныкал, подвывал, молил о пощаде, пока из ноздрей не повисли сопли. Когда пастор Тёрнбакл перешёл от этого к простому плачу и тихим жалобным звукам, в доме раздался другой голос. Где-то наверху женщина запела приятную мелодию, но не те слова, которые к ней полагались. Она выводила ла-ла-ла, на-на-на и прочим образом мурлыкала Imagine Джона Леннона. Певица, похоже, спускалась по лестнице. Мелодию можно было узнать, но исполнялась она таким жутким голосом, что трое амиго повернулись и уставились на арку гостиной, за которой тянулся коридор первого этажа; выражения их лиц ясно говорили, что они ждут появления призрака. 45 Мать Она вошла в гостиную — высокая, гибкая, в странном смысле соблазнительная в шёлковом халате сапфирово-синего цвета, на высоких каблуках и, возможно, вовсе без ничего под мягко мерцающей тканью. На пастора Ларри она смотрела с болезненным выражением досады, отвращения и презрения — так смотрят на жалкого труса, который в ответ на вызов обделался. Пастор Ларри, возможно, и впрямь обделался, но пока что никаких обонятельных свидетельств тому не было. Закончив иссушать преподобного взглядом, от которого он должен был сделаться сухим и ломким, как осенний лист, Бритта Хернишен перевела внимание на Ребекку. — Впечатляющее представление. Ты уверена, что не упустила ещё несколько доказательств своей свирепой ярости, которые имели место до динамита? Может быть, ты разбила злодею ступни кувалдой, выдрала ему волосы, натянула трусы до ушей, заставила есть скорпионов? — Я бы с удовольствием заставила скорпионов есть тебя , — сказала Ребекка, — но яд в твоей крови подсказывает, что ты и так каждый день ешь их на завтрак. Бобби прекрасно знал, что не стоит встревать в столкновение между Ганнибалом Лектером и Клариссой Старлинг, и всё же шагнул вперёд. — Что ты здесь делаешь? Нет, не говори. Но, пожалуйста, скажи хотя бы, что эта жалкая куча человеческого мусора, — он указал на преподобного, — не отец Эрни. Не обращая на него внимания, Бритта, черпая ответ в яде собственного сердца, снова обратилась к Ребекке. — Ты наивная маленькая девочка, которая по глупости своей решила пойти войной на силу, превосходящую всё, что ты способна постичь. — У Жанны д’Арк получилось. Хотя признаю: мужчины в тебе больше, чем во мне когда-либо будет. — У тебя привычка отвечать на неприятную правду подростковыми оскорблениями? Возможно, это следствие того, что ты читаешь только пересказы пересказов безграмотных сценариев. Как ты думаешь? Правдоподобная гипотеза? — Пожалуйста, скажи, что Ларри не отец Эрни, — повторил Бобби. — А я думаю, — сказала Ребекка, — что ты фальшивая интеллектуалка. Если бы у тебя отобрали дипломы, которые ты вымухлевала и выжульничала, ты бы либо сидела на пособии, либо зарабатывала на жизнь тем, что рылась в мусорных баках в поисках выброшенных банок из-под газировки. — На твоём месте, — сказала Бритта, — я бы не бралась так беспечно ставить под сомнение академические достижения других, когда всё твоё образование свелось к тому, что ты приобретала его, лёжа на спине перед чередой продюсеров. — Пожалуйста, скажи, что Ларри не отец Эрни