ете имеется великое множество замороженных пищевых продуктов. Я выделю тебе средства на приобретение любых неудобоваримых изделий, которые молодые люди твоего возраста по глупости своей употребляют в пищу. Если уж тебе непременно нужно за что-то благодарить, благодари пищевые концерны, поддерживающие морозильники супермаркетов заполненными вредной для здоровья снедью, которая со временем разрушит твоё сердце, а в краткосрочной перспективе обеспечит тебе ровно столько калорий и питательных веществ, чтобы поддерживать жизнь. Тебя такой план устраивает? Профинансировать это предприятие? Дедушка и бабушка Ребекки уехали отдыхать в Ки-Уэст с друзьями, которых обожали ненавидеть: лицом к лицу эта ненависть проявлялась лишь в хитрых и тонких формах, зато в их отсутствие выплёскивалась в убийственно злобных выражениях. И, разумеется, в Церкви Священного Эротического Откровения праздновали Шлёпкодарение. Амиго уже психологически переварили всё это и чувствовали себя вполне уютно в рамках плана на день. Поскольку о себе им по большей части приходилось заботиться уже много лет, у каждого был опыт кухонных хлопот и кое-какие кулинарные навыки. Подготовка праздничного ужина, на которую ушли часы, ничуть не утомляла и совсем не казалась работой. Они были вместе. Они нравились друг другу. Им было весело. Возможно, вы сейчас спрашиваете себя — или кричите на страницу: Как им может быть весело, когда им угрожает чудовище? Это одна из самых достойных восхищения черт человеческой природы. Даже в ужасах войны люди шутят; смеются над собственной глупостью, над идиотизмом врагов, даже над своими вождями. Смех рождает надежду, а надежда необходима, если у нас вообще есть хоть какой-то шанс выжить. Только в кино с появлением чудовища всё становится безжалостно мрачным. В жизни же одно из лучших наших оружий против страха, а значит, и против чудовищ, — это насмешка над ними. В конце концов, Ребекка назвала Уэйна Луиса Хорнфлая «мерзким куском дерьма», и она с друзьями всё ещё были живы. Итак, амиго сели за стол в День благодарения, делились историями из своей жизни и смеялись. Еды было вдоволь, и она была вкусной. Однако, в соответствии с ранее принятым повествовательным решением, описываться она не будет. Достаточно сказать, что они объелись и были счастливы. Когда они убирали со стола и мыли посуду, разговор зашёл о Хорнфлае — теме, которую они до того избегали. Постепенно разговор вывел их к тому, что Бобби вспомнил одну подробность из сентябрьской встречи с чудовищем в библиотеке пастора Ларри — странную деталь из бессвязной болтовни Хорнфлая, до такой степени непонятную, что он о ней даже забыл. — Третий этаж... люди в коме... — В пасторском доме нет третьего этажа, — сказала Ребекка. — Это я ему и сказал. А он ответил, что Альфы что-то делают с людьми на третьем этаже. — Что делают? — спросил Эрни. — Не сказал, — попытался вспомнить Бобби. — Заявил, что я слишком туп, чтобы жить. Он был больше грубым, чем страшным. Сказал, что если... если бы я лежал в коме, они бы ничего не нашли в моём крошечном мозгу. — А кто бы нашёл? — Альфы, наверное. — И мы опять вернулись к исходной точке. Кто или что такое Альфы? — Ты думаешь, эти Альфы разрезали бы тебе голову, чтобы исследовать мозг? — спросила Ребекка, передавая Эрни вымытую тарелку, чтобы он её вытер. — Не знаю. Это не имело смысла. Третий этаж там, где его нет. Альфы глупые. Беты умные. Какая-то бессмыслица. И в то же время он сказал, что раздавит меня, как виноградину, или набросится на меня и уничтожит изнутри своими волокнами и войлоком. Я больше думал об угрозах, чем обо всём остальном. — Уже два месяца пытаюсь понять всю эту историю про то, как он набросится на тебя и набьёт тебя волокнами и войлоком, — сказал Эрни, заканчивая вытирать тарелку. — До сих пор звучит как чепуха. А чудовище может быть чокнутым? — Они все чокнутые, — сказала Ребекка. Она ещё не перемывала посуду по второму разу. Ей и в голову не приходило протирать раковину антисептическим гелем для рук. Она ещё не знала об одержимости, которая однажды ею овладеет. — Быть чокнутым — это часть того, что значит быть чудовищем. Кожаное лицо в «Техасской резне бензопилой» был не просто психопатом-убийцей. Он был не менее безумен, чем бешеная обезьяна. — А обезьяны вообще болеют бешенством? — спросил Эрни, убирая тарелку. — А почему нет? — сказал Бобби. — Просто я никогда не слышал о бешеной обезьяне. — Если обезьяну можно отправить в космос, почему она не может заболеть бешенством? — сказала Ребекка. Этот логический скачок заставил Эрни косо на неё посмотреть, а это у него получалось весьма недурно, хотя актёром он становиться не собирался. — Кто это отправлял обезьяну в космос? — Мы, США, давным-давно. Запустили её ещё до астронавтов, просто чтобы убедиться, что невесомость не вызовет инсульт или что-нибудь в этом роде. — Должно быть, это была очень злая обезьяна. — Интересно, а гризли может заболеть бешенством? — сказал Бобби. — Или, например, слон? — Я бы не хотел оказаться с ними в одной комнате, когда у них пена изо рта, — заявил Эрни. С тех самых пор, как Бобби впервые заговорил о третьем этаже и людях в коме, Спенсер смотрел на тарелку с тыквенным печеньем и шоколадной крошкой так, будто не понимал, что это такое, и пытался догадаться, для чего оно существует. На самом деле у него в голове складывалась цепочка образов, а он превращал их в слова. Теперь он сказал: — Где находят людей в коме? В больнице. Сколько этажей в окружной больнице? Три. Как изучают человеческий мозг? Один из способов — сканирование. Где стоят аппараты МРТ и КТ? В больнице. Окружная больница связана с Институтом Кеппелуайта. Среди компаний Кеппелуайтов есть такие, что разрабатывают лекарства и медицинскую технику. А ещё есть «Кеппелуайт Неотек». Я почти уверен, что Альфа и Бета — это термины, которые часто используют в медицинских исследованиях, в том числе в названиях экспериментов. Он поднял глаза. Все смотрели на него так, словно он только что объявил, что родился не на этой планете. — Мне кажется, нам нужно сделать вот что, — сказал Спенсер. — По-моему, нам надо съездить в больницу и осмотреться. — Когда? — спросил Эрни. — Сейчас, — ответил Спенсер. — Не слишком ли это опрометчиво? — Мы не можем играть по правилам Хорнфлая, по его — их — расписанию. Нам нужно проявить инициативу. — Необязательно проявлять её именно сегодня вечером, — сказала Ребекка. — Мы только что плотно поели. — Нас всех раздуло и клонит в сон, — сказал Эрни. — Было вкусно, но тяжеловато. Я не стану описывать ужин. Мы и так все знаем, что ели. Но меня уже прямо сейчас тянет прилечь. — Спенсер прав, — сказал Бобби. — Надо шевелиться. Кто задремал — тот умер. Если мы не будем действовать, я жду, что Хорнфлай убьёт меня — пусть не сегодня ночью и не завтра, а через год или через двадцать один год. Нам нужно найти его — их — и уничтожить, если сможем. — Ну, — сказал Эрни, — раз уж нам всё равно надо ехать в окружную больницу и что-то вынюхивать на третьем этаже, то время для этого подходящее. К нашему приезду часы посещений уже закончатся. На такой большой праздник персонала там, скорее всего, будет меньше — может, не медсестёр, но всех остальных точно. — Если вы все едете, — сказала Ребекка, — то и я еду, хотя меня раздуло, я вся в газах и мне кажется, будто у меня плавится лицо. — Ты всё равно очень хорошо выглядишь, — сказал Спенсер. — Не то чтобы мы вообще обращали внимание на то, как ты выглядишь, — сказал Бобби. — И не вздумайте. Я всего лишь один из парней. — Я хотел сказать, — сказал Спенсер, — что для человека, которого раздуло, который весь в газах и выглядит таким измученным, ты выглядишь бодрой и здоровой. Выходя из кухни за пальто, которые они носили в этот прохладный ноябрьский день, Бобби поднял вопрос, способный показаться странным, но на самом деле лишь показывавший, что уже тогда у него на уме была будущая профессия. — Если бы это была история, а не просто реальная жизнь, где лучше было бы оборвать главу — здесь или уже после того, как мы найдём в больнице всё, что там можно найти? — Странный вопрос, — сказал Эрни. — Это и есть реальная жизнь. — Просто мне любопытно: почему жизнь иногда идёт длинными, медленными отрезками, а в другое время движется вперёд скорее как череда коротких, быстрых глав? Разве не веселее было бы, если бы жизнь вся состояла из коротких, быстрых эпизодов? Или, когда я стану старше, мне захочется, чтобы она текла медленно? Натягивая пальто, Спенсер сказал: — Мне не до философии. На то, чтобы быть ботаником, у меня и так уходит вся энергия. 43 Пока амиго готовятся навестить пастора Ларри, они вспоминают один кошмарный День благодарения. Часть 2 Пока трое амиго сидели в Genesis через улицу от пасторского дома церкви Святого Марка, они оставались неподвижны, как манекены, — впрочем, всего три минуты. Как вскоре выяснится, события того рокового, далёкого Дня благодарения силой разума колоссальной мощи, почти недоступной человеческому постижению, прокручивались в них в невероятно сжатом виде. За три минуты они во всех подробностях вспомнили весь тот праздник, когда им было четырнадцать. Итак, двадцать один год назад, в ночь дивной красоты, четверо амиго были вместе, раздувшиеся и мучимые газами. Они вышли из дома Спенсера в холодную тишину, сквозь которую первый снег сезона падал прядями, столь же отвесными, как дождь в безветренный день. Ребекка восхищалась горностаевым покрывалом, смягчавшим жёсткие очертания всего, что лежало в горизонтали. Там, где ветер не лепил хлопья к бокам предметов, почти все вертикальные поверхности оставались тёмными и сухими, резко контрастируя с горизонтальными. Обратив на это внимание парней, Ребекка также заметила, что кора деревьев и прочие шероховатые вертикальные поверхности удерживают небольшую долю снега — тем большую, чем глубже рельеф. Будучи ботаниками, они все заметили эту подробность и без неё, но, проговорив её вслух, ощутили тёплое чувство товарищества. Они почти могли поверить, что на самом деле именно они и есть самые крутые ребята в городе. Но с собой они были слишком честны, чтобы в