очтёт мерзкими на вкус и выплюнет. Я ясно выразилась, Эрнест? У тебя есть в голове ясная картина того, что с тобой будет, если ты ослушаешься меня в этом наиважнейшем вопросе? Мы, как говорится, хорошо понимаем друг друга? Да. Он понял. Он никогда не ослушается. Он подумал, что лучше бы сказать ей, что любит её, и попросить поцеловать его на ночь. Разумеется, ты любишь свою мать, Эрнест. Высказывать очевидное утомительно. Люди — животные, а даже у многих низших животных между потомством и родителями существует привязанность. Не поцеловав его, она выключила лампу и пересекла комнату в свете из коридора, падавшем через открытую дверь. Дверь за собой она закрыла. Лёжа в темноте и неудержимо дрожа, Эрни прислушивался к тому, как мать внизу занялась какой-то работой. Из кабинета донёсся приглушённый вой пылесоса. Потом тишина. Через некоторое время с грохотом захлопнулась дверь — судя по звуку, та, что вела из дома в гараж. Тишина. Снова хлопнула дверь. Дребезжание было ему знакомо, но он узнал его только тогда, когда оно стихло; это оказались неровные колёсики садовой тележки с плоской платформой, которой мать пользовалась, перевозя мешки с удобрениями, новые растения и инструменты по своей половине акра цветущих садов. Снова тишина. Позже тележка опять пришла в движение. Дверь между домом и гаражом снова хлопнула. Через некоторое время гаражная дверь загрохотала, поднимаясь по направляющим. Завелась машина. Мать выехала наружу. Гаражная дверь с грохотом опустилась. Она уехала. Впервые в жизни Эрни остался дома один. Он сел в кровати и включил лампу. Он слышал, как чудовище дышит под кроватью. Эрни задержал собственное дыхание, чтобы слышать лучше, и чудовище тоже задержало дыхание. Чудовище было очень хитрое. Эрни подумал, что ему надо бы спуститься вниз и всё осмотреть, но мать узнает, что он это сделал. Мать знала всё. Она наверняка знала и то, что не желает, чтобы её называли «мамочка» или «мама». За такие слова были большие неприятности. Он остался в кровати. Часов на тумбочке не было. Часы для него ещё ничего не значили. Пока что минуты и часы были просто словами. Недавно он начал понимать, что такое «сегодня» и «вчера», хотя «завтра» оставалось туманным понятием. Говоря о любом событии в прошлом, он всегда говорил, что оно произошло «прошлой ночью». Прошлая ночь была местом очень оживлённым, особенно если учесть, сколько всего только что случилось прошлой ночью. Ему хотелось, чтобы здесь была Хильда Мерквурдиг, но если у неё был выходной, то на весь день — и на всю ночь тоже. Он твёрдо решил не заснуть, пока остаётся один в доме. И заснул. Когда он проснулся — или полупроснулся, — возле него горел ламповый свет, а вокруг стояли тени, и мать возвышалась над кроватью. Вид у неё был усталый. За окнами — темнота. В доме — полная тишина. Ты помнишь, что случилось прошлой ночью, Эрнест? Поскольку вся его жизнь и была «прошлой ночью», он ответил, что прошлой ночью случилось всё, просто всё. Мать села на край кровати. Вот что случилось прошлой ночью. Я приготовила на ужин макароны с сыром. Там были овощи, и ты не хотел их есть, но я заставила тебя, иначе ты не получил бы десерт. Десертом был шарик ванильного мороженого с ломтиками свежих персиков сверху. После этого я прочитала тебе историю про мальчика, который умел летать, но его собака летать не умела, и поэтому мальчик отказался от полётов. История тебе очень понравилась, но я сказала, что она глупая. Потом ты пошёл спать. Эрни чуть было не напомнил ей, что никакого ужина она не готовила и что спать он лёг голодным. Однако, хотя времени он ещё определять не умел, насколько долго продлится его наказание за такие слова, он знал очень хорошо. Очень долго. Она рассказала ему ложь о прошлой ночи, а потом заставляла пересказывать её снова и снова — в одном исковерканном варианте за другим. Каждый раз, когда он засыпал, она трясла его, будила и вынуждала повторять всё заново. Наконец мать встала с края кровати, выключила свет и велела ему спать. Один раз он проснулся, и хотя в комнате стояла кромешная тьма, он почувствовал, что она стоит рядом, услышал её тихое дыхание и понял, что она смотрит на него сверху вниз, словно умеет видеть без света. Ему стало интересно, о чём она думает, а потом он решил, что знать этого не хочет. Он снова уснул, и ему приснилось, что мать находится под кроватью и дышит тихо-тихо, чтобы он её не услышал. В последующие дни никто так и не пришёл расспрашивать про мужчину, который утверждал, что ему принадлежит солнце. Постепенно Эрни забыл, что такой человек и правда был. Вместо этого он стал помнить его как отца из истории о мальчике, который умел летать. И задолго до того, как Эрни научился смотреть на часы и определять время, он полностью забыл и высокого мужчину, и летающего мальчика, и не умеющую летать собаку. Теперь, лёжа в мёртвом пространстве за откидной кроватью, он жалел, что это воспоминание вообще к нему вернулось. Когда вспоминаешь, что твоя мать убила твоего отца и осталась безнаказанной, у тебя остаётся не так уж много выбора насчёт того, в каком направлении дальше пойдёт твоя жизнь после обретения такого знания. Он понимал, что не сам восстановил это воспоминание; кто бы ни ввёл его в состояние анабиоза, именно он вытащил его из подсознания Эрни — а может, и из ещё более глубоких областей. И теперь внутренние голоса — мужской и женский, доносившиеся до него не через уши, — признали свою ответственность. Они искренне, мягко извинились. Проект, объяснили они, требует, чтобы им было известно всё, что только можно узнать о взглядах, страхах и радостях каждого объекта их исследования. То, что Эрни пришлось вспомнить такие вещи ради успеха проекта, было прискорбно, но иначе было нельзя. Некоторые из самых мудрых людей часто говорят о неприятных обстоятельствах: «Что есть, то есть». И даже если они повторяют это так часто, что хочется их треснуть, всё равно это правда. Эрни, конечно, ещё узнает, кто именно ввёл его в состояние анабиоза и зачем, но крайне маловероятно, что он — или любой из нас — поймёт, каким механизмом или какой странной силой можно было подстегнуть и перерыть его память так, как мы только что видели. Не стоит разочаровываться, если этот элемент так и останется без объяснения. В жизни есть великое множество вещей, которых мы не понимаем, — например, почему Вселенная продолжается бесконечно и почему время хоть иногда не идёт вспять; что есть, то есть. Читателю заранее приносятся извинения за то, что эта глава с её длинными абзацами плотной прозы прервала общее течение повествования, но представлялось необходимым сообщить эти удручающие сведения, чтобы вы лучше поняли Эрни и его мать, Бритту. Отдельные и сердечные извинения приносятся за неизбежную печаль, вызванную открытием того, что отца Эрни давно убили и что потому Эрни уже никогда не получит шанса узнать его. До этой главы рассказ задумывался как весьма смешной — и таким же он будет выстроен далее, — но в этом единственном отступлении глубокой меланхолии избежать было невозможно. Что есть, то есть. 41 «Чума» Альбера Камю Трое амиго не выбежали из мемориальной окружной больницы, но и не вышли из здания вразвалку, как будто им некуда было спешить и впереди у них были недели, чтобы добраться до места. Спенсер чувствовал: всё подходит к развязке. Когда они забрались в Genesis — Бобби сзади, Ребекка рядом с водителем, — им было страшно, как и с тех самых пор, когда накануне они приехали в Мейпл-Гроув. Однако главная причина этого страха изменилась. Сперва сильнее всего они боялись, что Эрни умирает и вместе с ним умирает часть их сердец, но, поняв, что он не умирает, больше всего испугались, что похоронщик убьёт его бальзамированием. Когда они припрятали драгоценного Эрни на сиденье у окна, где никакой похоронщик не смог бы его найти, самым страшным стало уже другое: что Уэйн Луис Хорнфлай отрубит им головы и съест их. В промежутках между этими большими страхами находилось множество поводов для страхов помельче: полусформированные голые мужчины в церковном подвале, живые сброшенные оболочки, оставленные каким-то слизистым чудовищем, которого они так и не увидели, Бритта Хернишен, нельсоновцы и многое другое. Теперь же, хотя всё это и бурлило у них в голове, словно ведьмовское варево ужасов, Спенсера — и его друзей тоже — больше всего занимала мысль, что они могут умереть от какой-то загадочной и отвратительной болезни. — То, что происходит с Бучем, с Джимом Джеймсом и с братом пастора Ларри, эта ужасная штука, — объявил Бобби с заднего сиденья, — это, может, как у Камю. — Что такое камю? — спросил Спенсер, выезжая с парковки, потому что был человеком образов, а не слов. — Не что. Кто. Это был знаменитый французский писатель. — Он написал классический роман под названием «Чума», — сказала Ребекка. — И какая это чума начинается с большого пальца на ноге? — удивился Спенсер. — Может, это звучит нелепо, — сказал Бобби, — но Олдус Бломхофф от этого умер. — Буч и Джим Джейми Джеймс, возможно, не единственные заражённые в городе, — предположила Ребекка. — Помните, как каждый из них стыдился вида своего большого пальца на ноге? Они не хотели показывать нам свои пальцы. — Да по всему городу могут сидеть люди, — сразу понял, к чему она клонит, Бобби, — ковылять у себя по дому, стесняться показать врачу пальцы на ногах, надеяться, что всё пройдёт само или после какой-нибудь мази. — А сами тем временем гниют снизу вверх, от пальца. — Или с ними происходит что-то похуже гниения. — Что может быть хуже гниения? — Растворение, — сказал Бобби. Ребекка покачала головой. — Гниение хуже. — Теперь, когда я об этом подумал, — согласился он, — да, хуже. — Запах, — сказала она. Их мысли мчались настолько параллельными путями, что они начали договаривать друг за друга. — Господи, а что, если... — ...если они превращаются... — ...в существ, которые сбрасывают... — ...оболочку, в слизистых тварей. Это... — ...безумие? Да не безумнее... — ...всего остального, что уже случилось. — Знаете, что сказал Томас Харди? «Хотя многое... — ...слишком странно, чтобы в это поверить... — ...нет ничего