тобы найти и разоблачить правду. Кому-то из вас может показаться, что такая чувствительность в подобных вопросах чрезмерна. Однако, когда речь идёт об отвращении ко лжи и глубоком желании всегда говорить правду, романисты именно так и устроены. С тревожным видом Бобби ходил взад-вперёд в конце юго-восточного крыла, словно где-то здесь, на третьем этаже, его близкий человек находился при смерти. Когда поблизости не оказалось никого из персонала, он достал из куртки отмычечный пистолет, которым пользовался в церкви накануне ночью. Подойдя к широкой противопожарной двери, он вставил автоматическую отмычку в замочную скважину и четыре раза нажал на спуск, пока засов не отщёлкнулся. Он открыл дверь. Пустая комната. Он переступил порог и закрыл дверь за собой. У него было странное ощущение, будто это помещение — какая-то машина, только сейчас она выключена, будто это может быть тамбур безопасности, где посетителей удерживают, пока не проверят их личность, и будто это место стало бы совсем иным и страшным, если бы кто-нибудь щёлкнул рубильником и привёл его в действие. Он мог лишь предположить, что тревога эта поднималась из какого-то пережитого здесь много лет назад опыта. Он открыл другую дверь и переступил через порог. Камера, в которой он оказался, была большой, без окон и белой. Наверное, футов сорок в поперечнике. На глянцевом белом кафельном полу было четыре стока, каждый по шесть дюймов в диаметре, расположенные, как четыре точки на игральной кости. Белая кафельная облицовка поднималась примерно на четыре фута в высоту. Выше — белый гипсокартон. В белый потолок были врезаны световые панели. В дальней стене, прямо напротив двери, через которую он вошёл, находилась ещё одна широкая закрытая дверь. Скучнее помещение трудно было вообразить; оно походило на операционную, которую ещё не успели оборудовать. Он подошёл к ближайшему стоку. Вместо обычной решётки его зев закрывала сплошная пластина. И всё же он знал, что эти четыре отверстия должны быть стоками, потому что ясно помнил: двадцать один год назад ничего подобного на них не было. Но и решёток тогда тоже не было. В ту давно забытую ночь это были просто отверстия, ведущие в… Ведущие куда? Несколько минут Бобби стоял в центре комнаты, так что все четыре отверстия были от него на равном расстоянии. Он медленно поворачивался, глядя то на один сток, то на другой — если это действительно были стоки. Он напрягал память, пытаясь вспомнить ещё хоть что-нибудь из того, что видел здесь давным-давно. Его глубоко мучило, как и мучит нас всех, что память его по-прежнему оставалась наглухо запертой. Дальняя дверь позволяла проникнуть глубже в институт, но вместе с тем сулила и то, что он исчезнет в его недрах и больше его никто не увидит. Чем дольше он задерживался, тем выше становился риск. Он вышел из камеры и позволил двери закрыться за собой. * * * Ребекка с интересом наблюдала, как Спенсер избегает подходить к кровати, на которой умер человек, — как он утверждал, того требовала его вера. Однако он уселся на второй табурет, предназначенный для посетителя бывшего соседа Буча по палате. Теперь они с Ребеккой находились на одном уровне глаз с Бучем, только по разные стороны его кровати. Она подумала, что сказал бы Спенсер, если бы Буч спросил, почему ему можно сидеть на табурете мертвеца, но нельзя присесть на край кровати мертвеца. Спенсер сказал: — Похоже, тут как минимум мини-эпидемия болезней пальца. Я только что встретил парня в таком же состоянии, как у тебя. Буч слегка обиделся. — У меня не болезнь. У меня состояние. — Состояние пальца, — сказал Спенсер. — Именно. — И что ты сделал? — Ничего такого, что вызвало бы подобное состояние, не делают. Оно просто с тобой случается. Будто в тебя врезается метеорит или с дерева падает питон и душит тебя. Ты ведь сам не просил, чтобы это с тобой произошло. — А какие симптомы? — спросил Спенсер. — Узнаешь, какие симптомы, если это случится с тобой. Упаси бог. Я не хочу об этом говорить. — Разумеется. Бестактно с моей стороны. О чём же нам тогда поговорить? Он посмотрел на Ребекку, но она только пожала плечами. Буч сказал: — А если ты где-нибудь, где всего один туалет, а мертвеца оттуда вынесли час назад, и тебе приспичило по-маленькому? — Я бы ушёл оттуда и нашёл другое место. — А если бы ты не мог терпеть, если бы тебе надо было прямо сейчас ? — Ну… наверное, пописал бы в окно. — Мы на третьем этаже. А если бы внизу было много людей и они ужинали? — С чего бы им ужинать внизу? — Может, там летняя веранда ресторана. — Тогда я бы пописал в бутылку. — И откуда ты так быстро возьмёшь бутылку? — Бутылки кругом повсюду. — В этой палате ни одной нет, — заметил Буч. — У тебя на тумбочке графин с водой. — А воду из него ты куда денешь? — Наверное, пришлось бы вылить её на людей внизу, которые ужинают. — Они ещё порадуются, что это не моча. — Именно. Буч сказал Ребекке: — Ты в ту же церковь ходишь, что и он? — Нет. Буч кивнул, как будто одобрительно. — Всё думаю, откуда я тебя знаю. Бобби всё не было и не было. Целую вечность. — Откуда я могу тебя знать? — спросил Буч. Ребекка улыбнулась. — Может, я похожа на кого-то с телевизора. — Нет, не в этом дело. В палату 315 вошёл доставщик пиццы, а следом за ним Бобби. Ребекка и Спенсер соскочили со своих табуретов. Трое амиго тут же пришли в движение. Вмиг столик на колёсах был выдвинут над поручнем кровати, ароматная пицца уже стояла на нём, одна бутылка пива была открыта. Вторая ждала Буча под рукой, в безопасности, в термосумке доставщика. Ребекка расплатилась наличными. Попрощались. Их пригласили заходить ещё. Никто не плакал, хотя Буч, казалось, был уже близок к слезам. В коридоре новая смена медсестёр третьего этажа в белой форме с бледно-голубой отделкой направлялась на восток, к сестринскому посту, словно излучая сострадание и преданность предстоящей работе. Амиго двинулись на запад, против этого потока. Когда они дошли до лифтового холла, все кабины спускались в вестибюль. Пока они ждали лифт, они невольно услышали разговор двух стоявших неподалёку медсестёр — одна была с уходящей смены, другая только что пришла. — Ну и как Трэвис переносит то, что ты теперь в ночную смену? — Слишком уж хорошо переносит. — Сует свой писюн в какую-нибудь шлюшку? — Сунул бы, если б не так уставал, что уже и по бабам шляться сил нет. — Пыл-то у него, выходит, угасает? — Жрёт мои ужины и спит с шести вечера до рассвета. — И его не удивляет, что он дрыхнет, как старая собака? — Это же Трэвис, ты помнишь. Мыслей в нём негусто. — Надо беречь мужика от него самого. — Именно. Ну а какие новости дня? — Мы потеряли мистера Бломхоффа в изоляторе. — Ну, у него дело зашло куда дальше пальца. Амиго повернулись к медсёстрам. Ребекка сказала: — Простите, я не хотела подслушивать. Но вы сказали, что мистер Бломхофф умер — Олдус Бломхофф? Он всё ещё возглавлял институт после всех этих лет? Бломхоффа в городе знали все. Почти каждый год он выступал на выпускном в старшей школе и поддерживал множество благотворительных начинаний Мейпл-Гроува. — Да, это он, — сказала жена Трэвиса. — Его брат, пастор Тёрнбакл, всё-таки пришёл к нему в конце, но было уже поздно. — Пастор Ларри был его братом? — Единокровным. Они очень давно были в ссоре. Медсестра, которая не была замужем за Трэвисом, сказала: — Нам не следовало больше ничего говорить. И этого-то не следовало. — Врачебная тайна, — сказала жена Трэвиса. Они отвернулись от амиго, вышли из холла и скрылись за углом, в главном коридоре. Бобби повторил слова жены Трэвиса: — «Ну, у него дело зашло куда дальше пальца». Двери одного из шести лифтов открылись. Изнутри донёсся записанный голос: — Спуск вниз. Амиго уставились в пустую кабину. Кабина была терпелива, но не до бесконечности. Прозвучал сигнал — дзынь — и двери закрылись. Ребекка, Бобби и Спенсер поспешили обратно в палату 315. 39 Палец к пальцу Когда трое амиго влетели в палату 315, Буч ещё не притронулся ни к пицце, ни к пиву. Он хмуро глядел в раскрытую открытку с пожеланием выздоровления, а та издавала звуки рвоты. Когда амиго собрались у поручня его кровати, Буч сказал: — Что это, чёрт возьми, такое? — Говорящая открытка, — сказала Ребекка. — На каком языке? — Эта ничего не говорит. — Она просто издаёт звуки рвоты, — сказал Спенсер. Бобби сказал: — Это была самая смешная говорящая открытка из всех, какие у них были. — Ничего не смешная, — возразил Буч. — Ну, по крайней мере, забавная. — Нет. — Он закрыл открытку. — Вы это в магазинчике подарков купили? Там продавщица — с белыми кудряшками, румяными щеками? Очки у неё на цепочке из бусинок на шее висят? — Она самая, — сказал Спенсер. — Очень нам помогла. — Это Мириам. Та ещё хапуга. Никто не хочет работать в больничном магазинчике подарков, всё время среди больных. Её только на проценте и удалось туда заманить. Эта женщина могла бы продать вам ваши же собственные ботинки. — Раз уж мы заговорили о работе, — сказал Бобби, — мы ведь так и не спросили, где вы работаете. Отложив открытку в сторону, Буч сказал: — Я начальник службы безопасности в Институте Кеппелуайта. А что? Чтобы не отвечать на вопрос, Ребекка сказала: — Вы даже пиццу не тронули. Она остынет. — Я люблю холодную. Вы что, вернулись только затем, чтобы спросить, где я работаю? — А пиво у вас теплеет. — Я люблю холодную пиццу и тёплое пиво. Я независимый мыслитель. Какая вам разница, где я работаю? — Никакой, — сказал Бобби. — Вообще никакой. Спенсер сказал: — Мы просто поспорили, вот и всё. — Поспорили? — О том, чем вы зарабатываете на жизнь. — Это ещё что за тема для спора? — спросил Буч. Ребекка сказала: — У вас пицца теплеет. — Пока Буч хмуро обдумывал её слова, Ребекка взяла своих амиго за руки. — Пойдёмте, ребята, нам пора. Эрни ждёт. Она не хотела оставаться там, когда Буч задаст ещё вопросы, на которые они не ответят, а это наверняка вызвало бы у него подозрения. Но ещё сильнее ей не хотелось быть там в тот момент, когда он возьмёт в руки книжку анекдотов. В палате 344 Гарри по-прежнему был мёртв из-за кубика Рубика, и его кровать так и стояла пустой, а Джим Джейми Джеймс сидел на первой койке и у