абыть, — и теперь им необходимо было это вспомнить, если они хотели спасти Эрни и самих себя. 38 Другой палец В палате 315 два дополнительных шарика уже были привязаны к спинке кровати у изголовья. Книжка анекдотов о физиологических отправлениях лежала у Буча под рукой, на тумбочке рядом с цветочной композицией. Хотя пиццу и пиво ещё не привезли, он уже ел конфеты, ориентируясь по схеме на внутренней стороне крышки коробки, где было указано, какая начинка у каждой. Ребекка и сама не понимала почему, но ей хотелось по-матерински опекать Буча — возможно, из-за его незадавшейся головы, а возможно, потому, что он был чем-то похож на огромного младенца, если не считать чрезвычайной волосатости. Устроившись на табурете, поставленном для того, чтобы сидящий посетитель оказался с больным на одном уровне глаз, она сказала: — Не ешь столько, а то перебьёшь аппетит к ужину, когда его принесут. — Ангелочек, не тревожься ты обо мне. Я сроду не ел в каком-то определённом порядке. Иногда начинаю с картошки, потом перехожу к десерту, а потом уже к мясу. Иногда делаю себе сэндвич с арахисовой пастой и джемом так: сперва ем арахисовую пасту прямо из банки, потом джем из другой банки, а потом хлеб без ничего. Я всегда был независимым мыслителем во многих, многих вопросах. Если мне кто-нибудь скажет, что нельзя класть на одну тарелку шоколадный пирог, куриные крылышки и коулсло, — клянусь богом, я положу, ещё и подливкой полью. Да и вообще, это диабетические конфеты. В них нет калорий. — Калории в них есть, — сказала Ребекка. — Просто сахара нет. — Да какая разница, — сказал Буч. — Ими не наешься, а аппетит у меня зверский. Я в этом месте уже три дня. С такой пресной едой удивительно, что я ещё не усох до полной прозрачности. — Ты сказал, что лежишь здесь из-за пальца. — Именно. — А что у тебя с пальцем? — Если не возражаешь, я бы лучше не стал в это углубляться. — Я не хотела лезть не в своё дело, — сказала Ребекка. — Мне и перед доктором-то стыдно его показывать. — Тогда поговорим о чём-нибудь другом. — Могу только сказать, что это большой палец на правой ноге. Но больше я ничего говорить не стану, так что не проси показать. — Того, что ты сказал, более чем достаточно, чтобы удовлетворить моё любопытство, — солгала Ребекка. — Это было очень откровенно с твоей стороны. Взгляд, который она бросила на Бобби, означал: Помоги поддержать разговор. Бобби-Шэм стоял спиной к окну, опираясь на подоконник, силуэтом вырисовываясь на фоне ослепительно-оранжевого сияния позднего солнца. — Я вот всё думаю, сколько таких гелиевых шариков надо привязать к Бучу, чтобы оторвать его от кровати. Буч расплылся в улыбке. — А у меня, между прочим, расчёты имеются. Один приятель провёл исследование. Один шарик поднимает три унции. Я вешу двести пятьдесят фунтов. Это четыре тысячи унций. Если считать, что все шары поднимают одинаково, нужно тысяча триста тридцать три штуки. Было бы, конечно, занятно, но, по-моему, не стоит таких денег. Бобби сказал Ребекке: — Это всё, на что меня хватило. Её избавило от необходимости дальше тянуть разговор то, что дверь распахнулась и в палату влетел Спенсер. Он ворвался внутрь и объявил: — Я нашёл! Это в самом конце юго-восточного крыла. Бобби приложил палец к губам, Ребекка прикрыла рот ладонью, а Буч сказал: — Нашёл что? — Э-э, — сказал Спенсер. — Ну. Нашёл. В общем. Понимаешь. Туалет. Общий туалет. — Да тут прямо здесь туалет есть, — сказал Буч, показывая на дверь в дальнем конце палаты. — Ну да, но это твой туалет. — Мне на палец наступать нельзя, так что я пользуюсь судном. — Но это всё равно туалет твоего соседа по палате. — Он умер, — сказал Буч. Решив не отказываться от легенды, будто он ищет туалет, Спенсер сказал: — Это всё равно его туалет. — На что мертвецу туалет? С таким видом, будто он угодил в смоляную яму, Спенсер молча стоял, а все выжидательно смотрели на него, и наконец он сказал: — Это связано с моей религией. В течение месяца после смерти человека мне запрещено пользоваться туалетом там, где эта смерть произошла. — Он умер в той кровати, — сказал Буч. — Тогда мне запрещено пользоваться этой кроватью весь нынешний месяц, равно как и любым туалетом в радиусе семидесяти футов от неё. Ребекка ждала, что Буч спросит, как называется эта религия, но у здоровяка была слабость к людям верующим. — Каждый имеет право верить в то, во что, по его мнению, велит верить Господь. Бобби, похоже, был разочарован тем, что этот вопрос уладился, хотя ещё имел огромный развлекательный потенциал. — Я пойду вниз встречу парня из «У Адорно», чтобы он по ошибке не отнёс пиццу не в ту палату. * * * ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА Бобби солгал, сказав, что спускается встречать доставщика пиццы. Ложь была не настолько серьёзной, чтобы он опасался попасть за неё в Ад, но теперь он собирался пойти ещё дальше по части обмана. От края до края Мейпл-Гроув казался чудовищной ложью, скрывающей зловещую цель. Бобби сожалел, что и сам участвует в этом притворстве, пусть даже всего лишь мелкой ложью ради того, чтобы найти и разоблачить правду. Кому-то из вас может показаться, что такая чувствительность в подобных вопросах чрезмерна. Однако, когда речь идёт об отвращении ко лжи и глубоком желании всегда говорить правду, романисты именно так и устроены. С тревожным видом Бобби ходил взад-вперёд в конце юго-восточного крыла, словно где-то здесь, на третьем этаже, его близкий человек находился при смерти. Когда поблизости не оказалось никого из персонала, он достал из куртки отмычечный пистолет, которым пользовался в церкви накануне ночью. Подойдя к широкой противопожарной двери, он вставил автоматическую отмычку в замочную скважину и четыре раза нажал на спуск, пока засов не отщёлкнулся. Он открыл дверь. Пустая комната. Он переступил порог и закрыл дверь за собой. У него было странное ощущение, будто это помещение — какая-то машина, только сейчас она выключена, будто это может быть тамбур безопасности, где посетителей удерживают, пока не проверят их личность, и будто это место стало бы совсем иным и страшным, если бы кто-нибудь щёлкнул рубильником и привёл его в действие. Он мог лишь предположить, что тревога эта поднималась из какого-то пережитого здесь много лет назад опыта. Он открыл другую дверь и переступил через порог. Камера, в которой он оказался, была большой, без окон и белой. Наверное, футов сорок в поперечнике. На глянцевом белом кафельном полу было четыре стока, каждый по шесть дюймов в диаметре, расположенные, как четыре точки на игральной кости. Белая кафельная облицовка поднималась примерно на четыре фута в высоту. Выше — белый гипсокартон. В белый потолок были врезаны световые панели. В дальней стене, прямо напротив двери, через которую он вошёл, находилась ещё одна широкая закрытая дверь. Скучнее помещение трудно было вообразить; оно походило на операционную, которую ещё не успели оборудовать. Он подошёл к ближайшему стоку. Вместо обычной решётки его зев закрывала сплошная пластина. И всё же он знал, что эти четыре отверстия должны быть стоками, потому что ясно помнил: двадцать один год назад ничего подобного на них не было. Но и решёток тогда тоже не было. В ту давно забытую ночь это были просто отверстия, ведущие в… Ведущие куда? Несколько минут Бобби стоял в центре комнаты, так что все четыре отверстия были от него на равном расстоянии. Он медленно поворачивался, глядя то на один сток, то на другой — если это действительно были стоки. Он напрягал память, пытаясь вспомнить ещё хоть что-нибудь из того, что видел здесь давным-давно. Его глубоко мучило, как и мучит нас всех, что память его по-прежнему оставалась наглухо запертой. Дальняя дверь позволяла проникнуть глубже в институт, но вместе с тем сулила и то, что он исчезнет в его недрах и больше его никто не увидит. Чем дольше он задерживался, тем выше становился риск. Он вышел из камеры и позволил двери закрыться за собой. * * * Ребекка с интересом наблюдала, как Спенсер избегает подходить к кровати, на которой умер человек, — как он утверждал, того требовала его вера. Однако он уселся на второй табурет, предназначенный для посетителя бывшего соседа Буча по палате. Теперь они с Ребеккой находились на одном уровне глаз с Бучем, только по разные стороны его кровати. Она подумала, что сказал бы Спенсер, если бы Буч спросил, почему ему можно сидеть на табурете мертвеца, но нельзя присесть на край кровати мертвеца. Спенсер сказал: — Похоже, тут как минимум мини-эпидемия болезней пальца. Я только что встретил парня в таком же состоянии, как у тебя. Буч слегка обиделся. — У меня не болезнь. У меня состояние. — Состояние пальца, — сказал Спенсер. — Именно. — И что ты сделал? — Ничего такого, что вызвало бы подобное состояние, не делают. Оно просто с тобой случается. Будто в тебя врезается метеорит или с дерева падает питон и душит тебя. Ты ведь сам не просил, чтобы это с тобой произошло. — А какие симптомы? — спросил Спенсер. — Узнаешь, какие симптомы, если это случится с тобой. Упаси бог. Я не хочу об этом говорить. — Разумеется. Бестактно с моей стороны. О чём же нам тогда поговорить? Он посмотрел на Ребекку, но она только пожала плечами. Буч сказал: — А если ты где-нибудь, где всего один туалет, а мертвеца оттуда вынесли час назад, и тебе приспичило по-маленькому? — Я бы ушёл оттуда и нашёл другое место. — А если бы ты не мог терпеть, если бы тебе надо было прямо сейчас ? — Ну… наверное, пописал бы в окно. — Мы на третьем этаже. А если бы внизу было много людей и они ужинали? — С чего бы им ужинать внизу? — Может, там летняя веранда ресторана. — Тогда я бы пописал в бутылку. — И откуда ты так быстро возьмёшь бутылку? — Бутылки кругом повсюду. — В этой палате ни одной нет, — заметил Буч. — У тебя на тумбочке графин с водой. — А воду из него ты куда денешь? — Наверное, пришлось бы вылить её на людей внизу, которые ужинают. — Они ещё порадуются, что это не моча. — Именно. Буч сказал Ребекке: — Ты в ту же церковь ходишь, что и он? — Нет. Буч кивнул, как будто одобрительно. — Всё думаю, откуда я тебя знаю. Бобби всё не было и не было. Целую вечность. —