осившись на шары и цветочную композицию, Буч сказал: — Он укусил Большого. Без контекста никто из амиго не мог понять смысл этого заявления. В надежде добыть дополнительную информацию, которая помогла бы разобраться, Бобби спросил: — Почему? Буч посмотрел на него с недоверчивой хмуростью. — Почему? У тебя тут нет выбора, приятель. Когда приходит Большое, ты его кусаешь или кусаешь — и всё, на этом точка. — Большое? — спросила Ребекка. Явно раздражённый тем, что его отвлекли от мрачного созерцания ужина, Буч сказал: — Да-да-да, Большое. Что может быть больше? Нет ничего больше Большого. Поняв, что выбрал не то вопросительное слово, Бобби перешёл к местоимению: — Кто? — Кто? — переспросил Буч, досадуя на их тупоголовость. — Ты хочешь знать кто? — Да, пожалуйста. — Вы припрётесь сюда со всей этой фигнёй, у вас даже на шарике написано: «Господь меня поддерживает», — и не знаете кто? Ребекка сказала Бобби: — Попробую по-другому. Она улыбнулась Бучу той особой улыбкой, которую годами отрабатывала на случай, если ей когда-нибудь выпадет сыграть монахиню. — Что? Что такое Большое? Буч уже покраснел. — Не надо мне тут этой похабной улыбочки, леди. Я не из таких. Я не о чьём-то члене говорю. Что с вами, людьми, не так ? Спенсер вступил в схватку. — Всё, что мы хотим знать, — это кто укусил Большого, что такое Большое и зачем он его укусил. — Ты что, умничаешь? — потребовал Буч. — Если бы я мог встать с этой койки, я бы так врезал по твоей умной заднице. Несмотря на извечные трудности человечества с взаимопониманием, подобная путаница рано или поздно всё же заканчивается. В данном случае конец у неё замаячил, когда Спенсер посмотрел на пустую койку за спиной Буча и сказал: — А что стало с вашим соседом по палате? — Он укусил Большого! — взревел Буч. — Ему не нужны ваши дурацкие цветочки. У него был терминальный рак. Ты знаешь, что значит «терминальный», придурок? Это значит куда больше, чем место, откуда отправляется автобус. — А-а-а, — откликнулись трое амиго, и тут Бобби сказал: — Простите за недоразумение. Мы пришли не к нему, кем бы он ни был. Мы пришли к вам. На лице Буча появилось выражение растерянности, но наполовину в нём всё ещё жила злость, так что он стал похож на огромного надутого младенца. Опасного младенца. — Ко мне? Вы пришли ко мне? — К вам, — повторил Бобби. — Я вас двоих вообще не знаю. Да и этого придурка в шляпе я толком не знаю. Это он вчера приходил и забрал моё кресло-каталку. — Позавчера взял её взаймы, — сказал Спенсер. — Ты сказал «взаймы», а назад так и не привёз. — Прошу прощения. — Им пришлось найти другую каталку, чтобы отвезти меня утром на процедуру. Смотрели на меня, как на дерьмо. — Как это? — спросил Бобби. — Именно так. Будто это я сам спёр эту чёртову каталку. Ребекка сказала: — Но как вы могли её украсть, если вам нужна помощь, чтобы вообще встать с кровати? — Вот ты бы подумала, что эти идиоты до такого додумаются, да? — пожаловался Буч. Почуяв возможность примирения, Ребекка снова пустила в ход улыбку монахини. — Вот поэтому мы и пришли вас навестить. Чтобы извиниться за каталку. — Вы принесли мне шары, цветы и конфеты, потому что украли больничную каталку? — Взяли взаймы, — сказал Спенсер. — Мы оставили её на парковке. Если Буч и вспыхивал мгновенно, то столь же мгновенно и прощал, и забывал. — Ну надо же, это так мило. Я хочу сказать — кто вообще теперь так делает? — Мы, — сказал Бобби. — Мы просто такие люди. Буч улыбнулся цветочной композиции, которую Ребекка поставила на тумбочку. — Красивые они. — Надеюсь, вы любите розы, — сказала она. — Обожаю розы. Он перевёл взгляд на свой поднос с ужином и скривился. — Вы только посмотрите на это. — Я бы предпочёл не смотреть, — сказал Бобби. Поднос стоял на столике на колёсах. По просьбе Буча он откатил его от кровати. — Я Бобби, это Ребекка, а человек в шляпе — Спенсер. Ребекка сказала: — Буч, вам надо есть, поддерживать силы. — Я эту бурду есть не стану. — Вы любите пиццу? — А кто её не любит? — А пиццу из «У Адорно»? — Это лучшая пицца на свете. — Вам её можно? — Я не на особой диете. Я здесь из-за пальца на ноге. — Я позвоню в «У Адорно» и попрошу привезти сюда любую пиццу, какую вы захотите. И ещё они могут тайком подбросить вам пару бутылок пива, если хотите. — В больничную палату они доставят? — Для меня — доставят. — Вот это было бы потрясающе. Вы, должно быть, кто-то важный. Она пожала плечами, а он сказал ей, чего бы хотел, и она позвонила. Как и было задумано, после того как они втерлись Бучу в доверие и закрепились в качестве его посетителей, Спенсер отправился обходить все три крыла третьего этажа, будто искал кого-то ещё из друзей, кого хотел бы навестить. Если бы ему попалось что-нибудь, что встряхнуло бы его память и напомнило, что случилось здесь в День благодарения много лет назад, он вернулся бы с этой новостью и посидел бы с Бучем, пока Бобби или Ребекка продолжат расследование. 37 Палец До того как Институт Кеппелуайта тридцать пять лет назад профинансировал и построил мемориальную окружную больницу, жители этих мест в случае тяжёлых недугов отправлялись в больницу Фассбиндера, располагавшуюся в менее престижном районе. Это учреждение было построено в 1922 году и названо в честь Отто Фассбиндера, служившего санитаром во время Первой мировой войны. За исключительную храбрость Отто получил множество воинских наград, вручённых ему генералом Клаусом фон Фассбиндером, который, как утверждали, не состоял с Отто ни в каком родстве. На протяжении десятилетий, несмотря на несколько расследований, проведённых горячими головами в Конгрессе и пристрастными журналистами, одержимыми желанием раскопать скандал, никто так и не сумел доказать гнусный слух, будто генерал Клаус фон Фассбиндер, сам герой армии Соединённых Штатов, в действительности служил кайзеру Вильгельму и Германии. Равным образом так и не нашлось ни малейших доказательств того, что сенатор Адольф Клангхоффер, протащивший через Конгресс законопроект о финансировании больницы, хоть на один-единственный дайм нажился на этом проекте. Стоимость строительства в итоге оказалась вчетверо выше первоначальной сметы, но дело было в ревущие двадцатые, когда страна купалась в новых деньгах, а инфляция уже начинала закипать. Вскоре после ухода генерала Фассбиндера из армии его состояние оценивалось в двенадцать миллионов долларов — по тем временам сумму колоссальную. Однако богатство своё он нажил законным путём, ибо оказался проницательным инвестором, гением биржевого анализа, чьи поразительные успехи объяснялись бережливостью и сверхъестественным умением вкладываться только во что нужно. Самые яростные его критики в прессе и где бы то ни было ещё в конце концов были признаны душевнобольными, после того как либо покончили с собой, либо перебили друг друга. Больница Фассбиндера рухнула во время града — в тот самый год и месяц, когда Институт Кеппелуайта завершил строительство новой больницы и открыл её двери для жителей округа. Мемориальная окружная больница представляла собой П-образное здание с длинным крылом, протянувшимся с востока на запад, и двумя более короткими крыльями, шедшими с севера на юг. Огромный — а некоторые сказали бы, мегамонолитный — Институт Кеппелуайта примыкал к больнице и, по сути, соединялся с короткими крыльями этого медицинского учреждения, образуя внутренний двор. В центре двора находился массивный фонтан с тридцатью дугообразными струями воды. В центре фонтана, на гранитном постаменте, стояла двадцатифутовая бронзовая статуя Гастоффа Кеппелуайта, основателя семейной империи, начавшего трудовую жизнь помощником редакционного рассыльного в New York Times. В 1891 году, в том самом году, когда он женился на Хильде Фассбиндер, Гастофф заявил, что изобрёл современную петлю, и подал заявку на патентную защиту. Пресса, включая даже Times, высмеяла молодого изобретателя и предпринимателя. Однако престижная юридическая фирма «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк», имевшая роскошные офисы в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне, согласилась представлять интересы Гастоффа Кеппелуайта на условиях гонорара по результату — и насмешки оборвались столь же внезапно, как оборвал бы свои ужимки пляшущий клоун, если бы ему на голову с десятого этажа небоскрёба уронили пианино. Всего через четыре месяца патент Гастоффу был выдан. С тех пор он получал роялти с каждой навешенной двери, с каждой изготовленной пары очков, с каждой хлебницы и с тысяч других предметов. Пока Спенсер Трудав бродил по коридорам третьего этажа, стараясь выглядеть родственником нескольких пациентов, лежащих в разных крыльях этого заведения, он невольно думал об истории семьи Кеппелуайтов, которую в Мейпл-Гроуве преподавали с начальной школы и до старших классов с того самого года, когда началось строительство института. В детстве, будучи мальчиком с надломом внутри, он мечтал стать Кеппелуайтом. Став художником, он жаждал однажды увидеть одну из своих картин в доме Джеймса Алистера Кеппелуайта и Уиламины «Уилли» Кеппелуайт, патриарха и матриарха нынешнего поколения этой семьи. И потому он был не только удручён, но и встревожен тем воздействием, какое оказывала на него их больница. Шагая по коридорам, заходя то в одну палату, то в другую — куда вела его интуиция, — он всё сильнее убеждался, что некое зловещее, невидимое присутствие знает о нём. Камеры были установлены лишь на лестницах и в общественных зонах. Он понимал, что, если за ним и впрямь наблюдают, наблюдатель этот — отнюдь не столь безобидное существо, как охранники. Каждый раз, входя в палату, где больные не спали и не были чем-то заняты, он спрашивал, не Джим ли Джеймс лежит здесь, хотя, разумеется, такого человека не существовало и это был всего лишь предлог нарушить их покой. В палате 344 двое мужчин средних лет сидели на кроватях. Тот, что ближе, читал роман в твёрдом переплёте, а его сосед на второй кровати с раздражением крутил грани кубика Рубика. Читатель поднял глаза и спросил: — Я могу вам помочь? Оглядывая палату в поисках какой-нибудь странности, которая могла бы оказаться ключом к тому, почему его и его амиго тянет в больницу,