х мест в случае тяжёлых недугов отправлялись в больницу Фассбиндера, располагавшуюся в менее престижном районе. Это учреждение было построено в 1922 году и названо в честь Отто Фассбиндера, служившего санитаром во время Первой мировой войны. За исключительную храбрость Отто получил множество воинских наград, вручённых ему генералом Клаусом фон Фассбиндером, который, как утверждали, не состоял с Отто ни в каком родстве. На протяжении десятилетий, несмотря на несколько расследований, проведённых горячими головами в Конгрессе и пристрастными журналистами, одержимыми желанием раскопать скандал, никто так и не сумел доказать гнусный слух, будто генерал Клаус фон Фассбиндер, сам герой армии Соединённых Штатов, в действительности служил кайзеру Вильгельму и Германии. Равным образом так и не нашлось ни малейших доказательств того, что сенатор Адольф Клангхоффер, протащивший через Конгресс законопроект о финансировании больницы, хоть на один-единственный дайм нажился на этом проекте. Стоимость строительства в итоге оказалась вчетверо выше первоначальной сметы, но дело было в ревущие двадцатые, когда страна купалась в новых деньгах, а инфляция уже начинала закипать. Вскоре после ухода генерала Фассбиндера из армии его состояние оценивалось в двенадцать миллионов долларов — по тем временам сумму колоссальную. Однако богатство своё он нажил законным путём, ибо оказался проницательным инвестором, гением биржевого анализа, чьи поразительные успехи объяснялись бережливостью и сверхъестественным умением вкладываться только во что нужно. Самые яростные его критики в прессе и где бы то ни было ещё в конце концов были признаны душевнобольными, после того как либо покончили с собой, либо перебили друг друга. Больница Фассбиндера рухнула во время града — в тот самый год и месяц, когда Институт Кеппелуайта завершил строительство новой больницы и открыл её двери для жителей округа. Мемориальная окружная больница представляла собой П-образное здание с длинным крылом, протянувшимся с востока на запад, и двумя более короткими крыльями, шедшими с севера на юг. Огромный — а некоторые сказали бы, мегамонолитный — Институт Кеппелуайта примыкал к больнице и, по сути, соединялся с короткими крыльями этого медицинского учреждения, образуя внутренний двор. В центре двора находился массивный фонтан с тридцатью дугообразными струями воды. В центре фонтана, на гранитном постаменте, стояла двадцатифутовая бронзовая статуя Гастоффа Кеппелуайта, основателя семейной империи, начавшего трудовую жизнь помощником редакционного рассыльного в New York Times. В 1891 году, в том самом году, когда он женился на Хильде Фассбиндер, Гастофф заявил, что изобрёл современную петлю, и подал заявку на патентную защиту. Пресса, включая даже Times, высмеяла молодого изобретателя и предпринимателя. Однако престижная юридическая фирма «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк», имевшая роскошные офисы в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне, согласилась представлять интересы Гастоффа Кеппелуайта на условиях гонорара по результату — и насмешки оборвались столь же внезапно, как оборвал бы свои ужимки пляшущий клоун, если бы ему на голову с десятого этажа небоскрёба уронили пианино. Всего через четыре месяца патент Гастоффу был выдан. С тех пор он получал роялти с каждой навешенной двери, с каждой изготовленной пары очков, с каждой хлебницы и с тысяч других предметов. Пока Спенсер Трудав бродил по коридорам третьего этажа, стараясь выглядеть родственником нескольких пациентов, лежащих в разных крыльях этого заведения, он невольно думал об истории семьи Кеппелуайтов, которую в Мейпл-Гроуве преподавали с начальной школы и до старших классов с того самого года, когда началось строительство института. В детстве, будучи мальчиком с надломом внутри, он мечтал стать Кеппелуайтом. Став художником, он жаждал однажды увидеть одну из своих картин в доме Джеймса Алистера Кеппелуайта и Уиламины «Уилли» Кеппелуайт, патриарха и матриарха нынешнего поколения этой семьи. И потому он был не только удручён, но и встревожен тем воздействием, какое оказывала на него их больница. Шагая по коридорам, заходя то в одну палату, то в другую — куда вела его интуиция, — он всё сильнее убеждался, что некое зловещее, невидимое присутствие знает о нём. Камеры были установлены лишь на лестницах и в общественных зонах. Он понимал, что, если за ним и впрямь наблюдают, наблюдатель этот — отнюдь не столь безобидное существо, как охранники. Каждый раз, входя в палату, где больные не спали и не были чем-то заняты, он спрашивал, не Джим ли Джеймс лежит здесь, хотя, разумеется, такого человека не существовало и это был всего лишь предлог нарушить их покой. В палате 344 двое мужчин средних лет сидели на кроватях. Тот, что ближе, читал роман в твёрдом переплёте, а его сосед на второй кровати с раздражением крутил грани кубика Рубика. Читатель поднял глаза и спросил: — Я могу вам помочь? Оглядывая палату в поисках какой-нибудь странности, которая могла бы оказаться ключом к тому, почему его и его амиго тянет в больницу, Спенсер сказал: — Кажется, я ошибся палатой. Я ищу пациента по имени Джим Джеймс. — Я и есть Джим Джеймс, — ответил человек с книгой. — Да вы издеваетесь, — сказал Спенсер. Тот нахмурился. — Простите? — Вы не можете быть настоящим Джимом Джеймсом. — Я был Джимом Джеймсом всю свою жизнь. К изножью кровати на цепочке была прикреплена медицинская карта. Спенсер поднял её и прочёл: — Джим Джейми Джеймс. — Моя мать была поэтессой. Ей нравилась аллитерация. — Поэтессой. Я мог о ней слышать? — Она была плохой поэтессой, — сказал Джим Джейми Джеймс. — Её никогда не печатали. Но душа у неё была милая, чистая. — Моя мать меня бросила, — сказал Спенсер, сам удивившись, что сделал столь личное признание незнакомцу. В Джиме Джеймсе было что-то такое, из-за чего Спенсеру хотелось раскрыть ему сердце и, возможно, подружиться на всю жизнь. — Уехала в Новый Орлеан переживать заново одну из своих прошлых жизней. — И что вы при этом чувствовали? — Я был раздавлен. — Вам помогал психолог? — Нет. Жаль, что нет. — А мой отец был милой, чистой душой. На отцов всегда можно положиться: через что угодно проведут. На второй кровати мужчина с кубиком Рубика начал крыть его самыми отборными словами. — Мой отец тоже исчез, — сказал Спенсер. Выражение глубокого сочувствия вытянуло лицо Джима Джеймса в ещё более удлинённую геометрию. — Мне очень жаль. Сколько вам было лет, когда он умер? — О, он жив до сих пор. Он тоже меня бросил. — Как необыкновенно. Зачем ему было так поступать? — Он открыл церковь для сексуальных вырожденцев и взял в гражданские жёны проститутку. — Что ж, это и правда необычно. И что вы при этом чувствовали? — Пережил. Благодаря моим амиго. — Друзья — сокровища, — сказал Джим Джеймс. — А отец вам объяснялся? Он раскаивается? — Мы не то чтобы часто общаемся. Он сидит в тюрьме за налёты на броневики. А вы? Из-за чего вы в больнице? — Из-за пальца. — А что с вашим пальцем? — Я бы предпочёл об этом не говорить. Я человек позитивный. Не люблю зацикливаться на ужасах этого мира. Появилась медсестра с подносом для ужина, поставила его на столик на колёсах и подвинула к Джиму Джеймсу. Джим сказал Спенсеру: — Не уходите только из-за того, что принесли ужин. Составьте мне компанию. Поболтайте ещё немного. На дальней кровати тот тип с кубиком Рубика уже весь покраснел, обливался потом и всё ещё ругался. С улыбкой, показывая большим пальцем через плечо на соседа по палате, Джим Джеймс сказал: — Гарри человек хороший, богобоязненный, но уж очень напряжённый. Сейчас он не лучшая компания. — Мне ещё кое-что нужно сделать, — сказал Спенсер. — Но завтра я зайду вас проведать, если вы ещё будете здесь. — О, я буду здесь. Я здесь надолго. Я здесь буду куда дольше, чем до завтра, с таким-то пальцем. Медсестра принесла с тележки в коридоре второй поднос с ужином и понесла его к столику, прикреплённому к кровати Гарри. — Опять пудинг на десерт, — сказал Джим Джеймс. — Терпеть не могу пудинг. Услышав это, Спенсер изумился тому, что судьба привела его именно в эту палату. — Я не люблю, когда еда пропадает, — сказал Джим Джеймс. — Хотите мой пудинг? — Я тоже терпеть не могу пудинг, — сказал Спенсер. — Единственный пудинг, который я ем, — это крем-брюле. — Я тоже! Только никто не называет его пудингом. — Никто, — согласился Джим Джеймс, — но, чёрт побери, крем-брюле и есть пудинг. Пока медсестра пыталась подкатить столик к Гарри, тот выругался на кубик Рубика, швырнул его в стену, обругал медсестру и начал корчиться самым странным образом. Медсестра нажала кнопку вызова на кровати Гарри и сообщила дежурному врачу: — Сердечный приступ в триста сорок четвёртой. Мне срочно нужна помощь. — Какой неприятный поворот, — сказал Джим Джеймс. — Но я уверен, с ним всё будет хорошо. Здесь превосходно лечат. — Мне, пожалуй, лучше уйти, не путаться у них под ногами, — сказал Спенсер. — Вы придёте завтра? — Постараюсь непременно, — заверил его Спенсер и вышел из палаты в тот самый миг, когда туда вбежали врач и целая стайка медсестёр. Зрелище было сильное, драматичное. Спенсеру захотелось быть художником того рода, который умеет рисовать, чтобы написать картину, передающую всю напряжённость этого мгновения, но он был не таким художником. Две минуты спустя, в южном конце юго-восточного крыла мемориальной окружной больницы, он подошёл к закрытой противопожарной металлической двери. Табличка гласила: ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА. Короткие крылья больницы соединялись с Институтом Кеппелуайта. Он задумался, какая именно часть института находится за этой дверью. Он оглянулся. В коридоре никого не было — возможно, потому, что весь персонал поблизости вызвали в палату Джима и Гарри. Когда он нажал на ручку, то не удивился, обнаружив, что дверь заперта. Но вот что действительно его удивило — так это озноб, пробежавший по телу, и чувство ужаса, от которого сердце заколотилось, а колени задрожали так, словно вот-вот подогнутся. Здесь. Именно сюда они пришли в тот давний День благодарения. Они увидели нечто за этой дверью — нечто, что их застави