ивающие джинсы и светло-коричневая куртка поверх розового свитера и белой блузки. Пока это дивное видение расстёгивало молнию на куртке, сбрасывало её с плеч и разматывало шарф с шеи, трое амиго в дальней кабинке таращились на неё — правда, лишь три секунды, после чего переглянулись и снова уткнулись в свои стаканы с колой. Хотя они никогда не обсуждали правила разглядывания девчонок, все трое друзей занимались этим совершенно одинаково. Если в поле зрения появлялась привлекательная девушка, смотреть на неё разрешалось три секунды, ну, может, четыре, если ты был в особенно смелом и безрассудном настроении, а потом следовало немедленно отвести глаза. Смотреть дольше значило рисковать тем, что девушка заметит твой интерес и встретится с тобой взглядом, а это была перспектива волнующая, но почти наверняка ведущая к катастрофе. Если она встречалась с тобой взглядом, вероятность того, что она подойдёт и что-нибудь скажет, становилась невыносимо высокой. А если день и без того обещал стать одним из худших в твоей жизни, она действительно заговорила бы с тобой. И что тогда? И что тогда? А тогда, неизбежно, ты начинал бы бессвязно заикаться или говорил бы что-нибудь настолько глупое, что понемногу умирал бы, слушая самого себя. Потом в её глазах появлялся бы пустой взгляд, будто ты внезапно стал невидимкой, и она бы недоумевала, что вообще на неё нашло заговорить вслух, когда говорить тут вроде бы и не с кем. Твои друзья — если бы у тебя были друзья и если бы они находились рядом — смотрели бы на тебя с бездонной жалостью, хотя ничего лучшего ни они, ни кто бы то ни было за всю историю мира, окажись он в столь опасных обстоятельствах, придумать не смог бы. Поэтому, когда Спенсер, Бобби и Эрни мельком вытаращились на девушку, вошедшую из ноябрьской ночи, они тут же уставились в свои стаканы с колой, опустив головы так, словно читали благодарственную молитву за благословение газировки со вкусом колы. Обычно разговорчивые, сейчас они были оглушены красотой до полного отупения. Они не относились к тем мальчишкам, которые отпускают грубые или хотя бы двусмысленные замечания о девочках; как сертифицированные ботаны, они считали секс и вуду одинаково таинственными областями, где одно неверное слово может навлечь на тебя ужасное проклятие. Когда блондинка в розовом свитере пошла через пиццерию к их кабинке, они не заметили её даже боковым зрением. Они ожидали, что она сядет за столик как можно дальше от них, насколько это позволяла планировка заведения. Когда она швырнула в кабинку свой шарф и куртку, они дёрнулись так, словно она метнула между ними гранату, а когда села рядом с Эрни, напротив Спенсера и Бобби, их общий вздох будто высосал из зала значительную часть воздуха. Только когда она сказала «Привет, ребята», они узнали её по голосу. Поняв, что это Ребекка, они лишились дара речи. Они смотрели на неё с выражением лягушек, изумлённо взирающих на луну, пока Спенсер не услышал собственный голос: «Что с тобой случилось?», причём таким тоном и с таким ударением, что это звучало так, словно он говорил: Господи, девочка, раньше ты была хотя бы вполне ничего, а теперь превратилась в чудовище. Как ты могла так себя запустить? На последнем слове вопроса Спенсера Эрни дрожащим пальцем указал на Ребекку. — Ты идёшь дальше! Надломленное сердце дрогнуло в его голосе. — Ты ведь идёшь дальше, да? Явно озадаченная, Ребекка сказала: — Дальше — от чего? — От нас. — От вас? С какой стати? Бобби сказал: — Посмотри на нас. Спенсер сказал: — А теперь посмотри на себя. — Я умираю внутри, — сказал Эрни, всегда бывший среди них самым сентиментальным. — Скоро День благодарения, а благодарить не за что, — сказал Спенсер, до своей особой шляпы, которая однажды станет его утешением, ему было ещё далеко. — Ни за что, ни за что. Бобби спросил: — Почему? Что мы сделали? Мы имеем право знать — почему. Ребекка по очереди посмотрела каждому из них в глаза, а затем прищурилась, как Клинт Иствуд в минуту особенно острого нетерпения. — Слушайте сюда, парни. Мы амиго или мы амиго? — Я думал, что амиго, — сказал Бобби. А Спенсер сказал: — Я надеялся, что амиго. — А теперь всё рушится, — сказал Эрни. К столику подошла Джиа Адорно. Мальчики сделали заказ так, словно жить им оставалось только ради еды. Обращаясь к Ребекке, Джиа сказала: — Рада видеть, что ты перестала изображать Невесту Франкенштейна. Мальчики тут же восстали против того, что прозвучало как одобрение новой Ребекки со стороны Джии: — Мне нравилось , как ты выглядела раньше. — Я любил , как ты выглядела раньше. — Я обожал , как ты выглядела раньше. Обращаясь к Ребекке, Джиа сказала: — Они милые, но невозможные. — Не такие уж невозможные, — сказала Ребекка. — Они ещё в процессе. С явным восхищением Джиа сказала: — Должна признать, ты подруга получше, чем была бы я. — Они тоже хорошие друзья, — ответила Ребекка. — Лучшие. Просто время от времени им нужна доза торазина. Когда Джиа ушла на кухню, Ребекка посмотрела на своих амиго с нежностью, которую они приняли за жалость, за подтверждение того, что с ними она покончила. Кое-кому из них хотелось заплакать, но, чтобы сохранить их достоинство, имена тех, у кого были слёзы на глазах, названы не будут, хотя это были все трое. — Помните, я говорила вам, что со мной всегда нужно обращаться как с одним из парней? Они смотрели на неё так, словно любой ответ, какой только мог бы сорваться у них с языка, повлёк бы катастрофические последствия. — Помните, как вы все на это сразу согласились? Они не были оленями на шоссе, и в них не били фары, но всякий, кто увидел бы их в этот момент, всё равно подумал бы именно об этой аналогии. — Если вы не в состоянии ответить словами, — сказала Ребекка, — просто кивните, если подтверждаете, или покачайте головой, если не согласны. Все трое кивнули. — Хорошо. Отлично. Так вот, ничего не изменилось. Я по-прежнему одна из парней. С явной неохотой они покачали головами. — О нет, ещё как по-прежнему. Ничего не изменилось. Просто за какие-то два с небольшим месяца дружбы вы дали мне смелость быть самой собой. Я больше не боюсь иметь дело с теми мальчишками, которые прежде подкатывали ко мне так, будто я должна упасть на спину и позволить им делать что хотят. Олени из этой аналогии вдруг залились краской — так, как не смог бы ни один настоящий олень. — Благодаря вашей дружбе у меня появилась уверенность в себе. Из-за всех тех странных вещей, что мы пережили вместе, мой позвоночник из желе превратился в сталь. Если я могу противостоять Хорнфлаю, когда он держит за волосы отрезанную голову, то могу противостоять кому угодно — особенно когда вы рядом со мной. И я тоже даю силу вам. Я это знаю. Ладно, я выгляжу иначе, чем вчера, но я всё та же. Нам всем нужно взрослеть, но это не значит, что мы должны отдаляться друг от друга. Мы амиго и всегда ими будем. Эрни первым обрёл голос. — Но ты больше не ботан. Не такой ботан, как мы. — Милый, не говори таких обидных вещей. Я тоже ботан. Ещё какой. Ботаны бывают самых разных видов и наружностей. Ботанство — это состояние души, внутреннее, а не внешнее. Некоторые люди — ботаны, но по одному виду этого никогда не скажешь. Им сначала нужно заговорить и попытаться поделиться с тобой своими интересами, своими мнениями, своими надеждами. Вот тогда и поймёшь. Спенсер отнёсся к этому с сомнением. — Внешность тут тоже играет роль. Достаточно посмотреть на Эрни, на Бобби и на меня — и любой сразу подумает: ботаны . — Дело не в том, как вы выглядите, — настаивала Ребекка. — Дело в том, как вы одеваетесь, как причёсываетесь — или не причёсываетесь вовсе, — в том, что вам нравится и что не нравится, в том, что вы говорите. Ботанство — это хотеть правильных вещей — любви, дружбы, семьи, надежды, мира, справедливости, счастья, — но понятия не иметь, как их добиться . — И снова она посмотрела в глаза каждому из своих амиго по очереди. — Понятия не иметь, как их добиться. Но вместе мы учимся этому. Поодиночке у нас ничего не выйдет. Вы не сможете без меня. Я не смогу без вас. Вместе, и только вместе, мы придём туда, куда должны прийти. Мы станем теми людьми, какими хотим стать. Незаметно подошла Джиа Адорно с подносом, на котором стояли четыре колы разных вкусов из автомата. Она долго молча смотрела на Ребекку. Потом, переставляя стаканы с подноса на стол, сказала: — Этот круг — за счёт заведения. Амиго поблагодарили её пылко, хотя и не слишком членораздельно. Пусть четыре бесплатных колы были и мелочью, жест этот их растрогал. Джиа сказала: — Вообще, только сегодня, всё, что будете пить дальше, бесплатно. — И мягко предупредила: — Но за пиццу и всё остальное платить всё равно придётся. Когда официантка ушла к другим посетителям, Бобби сказал: — Может, у нас получится. Ребекка немного подождала, а затем нажала: — Что именно? — По-прежнему считать тебя одной из парней. — И ботаном, — сказал Спенсер. — И амиго, — добавил Эрни. Бобби свёл всё воедино: — Ботан-амиго-свой парень. Ребекка осталась недовольна. — «Может»? — У нас получится, — сказал Эрни. Спенсер согласился: — Да у нас уже получается. Ребекка улыбнулась. — Я вас люблю, ребята. Они все разом вздрогнули, словно были одним организмом, и Бобби сказал: — Парни не говорят друг другу, что любят. — Моя ошибка, — признала она. — Забудьте, что я это сказала. Отмотайте свои воспоминания назад и запишите поверх вот что: вы лучшая на свете чёртова шайка лузеров-недотёп, и я горжусь тем, что тусуюсь с вами. Через стол они дали друг другу «пять». 36 Недоразумение Освежим в памяти: добившись кое-какого продвижения в своей мозговой атаке в павильоне парка Свободы и заметив Бритту, наблюдавшую за ними в бинокль, трое амиго услышали голос, сказавший, что следующую улику они найдут в больнице. Их охватило чувство неотложности, настоятельная потребность вспомнить, что произошло в мемориальной окружной больнице в День благодарения двадцать один год назад. И вот теперь, этим тёплым летним днём, Спенсер вёл свой внедорожник Genesis к больнице, вспоминая воскресенье перед тем Днём благодарения, когда Ребекка, похожая на богиню, вышла из холодной ночи и вошла в «У Адор