на две части, нам бы очень понравилось устроить себе какое-нибудь интермеццо — что-нибудь мягкое и подгнившее, — но, как сказали нам Rolling Stones, «You can’t always get what you want», вы не всегда получаете, что хотите. Так что между блюдами будет лишь короткая пауза. Он вонзил зубы в череп так, словно тот был не твёрже персика, и принялся жадно пожирать мозг. Амиго кинулись вон из павильона. 32 Парк Свободы Итак, после позднего обеда в ресторане «У Адорно» и после того, как к ним обоим вернулось утраченное воспоминание, связанное с Уэйном Луисом Хорнфлаем и ночью Хэллоуина, Бобби предложил устроить мозговой штурм, а местом для него выбрать парк Свободы. Когда Ребекка и Спенсер сразу согласились, Бобби согрело чувство дружбы, почти столь же сильное, как то товарищество, которым он так наслаждался в былые дни. В Genesis, по дороге в парк, когда трое амиго говорили о Ночи, Когда Съели Туриста, было слышно, что эти слова они произносят с заглавных букв. Это вовсе не означало, будто поедание щекастого человека было объявлено официальным праздником в живописном Мейпл-Гроуве. Ничего подобного. Но теперь, когда амиго заставили вспомнить тот давно забытый эпизод, происшествие обрело такую жуткую силу, что Бобби уже не мог говорить о нём одними строчными буквами, и друзья его тоже подхватили это едва уловимое озвучивание заглавных. Более того, обычных заглавных букв как будто уже не хватало, чтобы передать весь ужас того убийства и пожирания. Однако если заглавные буквы человеческий голос ещё способен передавать, то курсив и полужирное начертание — нет; если на минуту остановиться и подумать об этом, а именно это нам сейчас и предлагается, придётся признать: мы слышим заглавные буквы в словах вроде «День памяти» или «Новый год», но даже представить себе не можем, как могли бы звучать курсив или полужирный шрифт. По дороге они пришли к неизбежному выводу: воспоминания о забытых событиях возвращаются не сами собой. Кто-то намеренно отпирал их хранилища памяти, выпуская на волю переживания, всякая память о которых прежде была у них отнята. Неизвестный властелин памяти должен был быть либо сверхъестественным существом, либо обладателем технологии, куда более совершенной, чем всё, что когда-либо создало человечество. Во втором случае амиго не чувствовали себя вправе делать вывод о том, кем может оказаться этот технологический волшебник. Если им не удастся найти улики, ведущие к виновнику, им, возможно, придётся обратиться к учёному — или, ещё лучше, к писателю-фантасту, если только удастся найти трезвого. Эта мысль вовсе не была выпадом против фантастов. Бобби не считал, что они пьют чаще авторов, работающих в других жанрах. Он встречал массу самых разных писателей, и ему казалось, что напряжение их труда толкает их к крепкому спиртному чаще, чем людей других профессий. Настоятельная необходимость решать, поставить запятую или точку с запятой; использовать ли авторскую ремарку, какой именно она должна быть и где её ставить — до имени говорящего или после; насколько следует ограничивать употребление наречий; кто лучше подойдёт на роль главного героя — бойкий нейрохирург, или мрачный детектив из отдела убийств, или, может быть, бойкий детектив из отдела убийств, который учится, чтобы исполнить свою мечту и стать мрачным нейрохирургом, — несколько подобных решений нужно принимать каждую минуту рабочего дня, без передышки. Любой неверный выбор мог привести к тому, что за готовый роман на всём протяжении срока действия авторского права раз в полгода будут приходить роялти, не превышающие девяти центов. Казалось бы, всё это никак не связано с посещением места обезглавливания в парке Свободы и с размышлениями о том, что делать дальше. Но важно понимать: как писатель, вечно выискивающий материал и прикидывающий, как лучше его разработать, Бобби был занят и обыденными заботами, которые теснились у него в голове наряду со всеми тревогами из-за Хорнфлая. Он отвлекался . Это важно, потому что из-за рассеянности он мог совершить ошибку и стать единственным амиго, который умрёт ужасной смертью. Надо быть к этому готовыми. И вот, сытые, но с тяжёлыми мыслями в голове, трое амиго вышли на танцплощадку павильона, хотя вовсе не для того, чтобы танцевать. Позднелетний день был приятно тёплым, с лёгким западным ветерком. Листья окружавших площадку клёнов красиво трепетали, словно деревья были стыдливыми японскими девушками, скрывающими прелестные лица за веерами гейш. На скамейках по всему парку Свободы люди читали книги, кормили белок и сидели, заворожённые своими смартфонами. Некоторые выгуливали собак, а ещё меньшее число катили коляски с маленькими детьми, которые пребывали в разных стадиях настороженного осмысления мира, в который их так недавно втолкнули. В павильоне внимание Бобби — как и внимание его друзей — сперва было приковано к приблизительному центру площадки, там, где Уэйн Луис Хорнфлай стоял над изувеченным трупом, держа отрубленную голову за волосы. Они наполовину ожидали увидеть какие-нибудь подозрительные пятна, поблекшие, но не стёртые тысячами ног, когда-то исполнявших здесь вальсы, фокстроты, джиттербаг, ча-ча-ча, самбу и современные терпсихорские упражнения, у которых не было ни названий, ни предписанных па, ни сколько-нибудь очевидной связи со словом танец . Но, разумеется, за эти двадцать один год бетонную поверхность не раз шлифовали, заново покрывали защитным слоем и полировали, чтобы облегчить плавное движение. Внезапно у Ребекки расширились глаза, и она прикрыла рот ладонью. Это могло означать, что она съела слишком много чеснока, а могло быть выражением внезапного озарения такой потенциальной важности, что ей не хотелось говорить, пока она не убедится в точности своей памяти. Верным оказался второй вариант, и всё же она сразу высказала то, что пришло ей в голову. — Бьёрн Сколльборг, — сказала она. Имя это подействовало на Спенсера как удар током. — Бьёрн Сколльборг! Это был он. Его отрубленная голова. Его обезглавленное тело. Это был он. — Он и его жена, Карамия, оба исчезли, — вспомнил Бобби. — Их фотографии были в газете, по всему телевидению. Я отчётливо помню их лица, — сказал Спенсер, возбуждённый монтажом образов, каскадом хлынувших у него в голове. И действительно, возбуждение его было так велико, что кому-то оно могло бы показаться неуместным при подобных обстоятельствах. — Да, да, я в точности помню, как выглядела газета, когда лежала на столе в кабинке у Адорно, и как кусочек пепперони свалился с ломтя Эрни прямо на лицо Карамии, так что казалось, будто Бьёрн женат на колбасе. Блестящий хромированный держатель для салфеток. Керамические солонка с перечницей, одна — в виде повара, другая — в виде официантки с… — Они были с севера штата, — перебила Ребекка. — И остановились в «Раскидистых дубах». — Тогда это был просто мотель, — сказал Бобби. — И сейчас просто мотель, — сказала Ребекка. — У Бьёрна была пекарня в столице штата. Карамия специализировалась на капкейках. — Полиция так и не нашла их тел. — Потому что их съели. — И машину их тоже не нашли. — Тогда мы ещё гадали, не мог ли Хорнфлай съесть и её. — В полицию мы пойти не могли. — Кто бы нам поверил? Монстр, который съедает людей за две минуты, максимум за три? Десять полуоформившихся голых мужчин, лежащих в подвале церкви? Пастор Ларри, ненавидящий человечество и состоящий в каком-то заговоре с целью всех нас уничтожить? Нас бы заперли в психушке. — Хватит об этом, — сказал Бобби. — Мы просто пересказываем друг другу то, что и так всем нам известно, как это делают персонажи в ленивых книгах и фильмах, чтобы донести информацию до публики. Нужно решить, что делать дальше. Они умолкли, погружённые в свои мысли, и смотрели на клёны и бархатистые лужайки вокруг павильона, когда Бобби заметил человека с биноклем. Фигура в тёмной одежде. Стоит в тени деревьев. Ближе к северной части парка. Он бы и не заметил, что за ними следят, если бы наблюдатель не сменил позицию, чтобы лучше видеть, и на миг не шагнул в полосу солнечного света, блеснувшего на линзах бинокля. Потом соглядатай сделал несколько шагов вперёд, и Бобби увидел нечто ужасное. Страх стиснул его не только потому, что он узнал шпиона, но и потому, что он ожидал неминуемой встречи. И тут это ужасное случилось снова у него на глазах. Всполох чёрного плаща. Бритта. 33 Амиго отказываются бежать Когда Бобби указал друзьям, куда смотреть, Спенсер Трудав увидел, что издали за ними наблюдает Бритта Хернишен, и не сомневался: она поняла, что он её заметил. Ему хотелось бы никогда на собственном опыте не узнать, что такое война, но в тот миг, в павильоне, он лучше понял тот хаос и тот ужас, что изображены на знаменитой картине Пикассо «Герника». Он почувствовал себя так, как, должно быть, чувствовали себя испанские партизаны, когда, яростно сражаясь с мятежниками, слышали приближение нацистских бомбардировщиков и понимали, что погибнут вместе со множеством мирных жителей. Кости в ногах у него будто превратились в желе, и его охватило желание выскочить из парка бегом, пусть даже позорно и на подгибающихся ногах. Если бы рядом не было двух его амиго и если бы третий не лежал, замурованный за откидной кроватью, рискуя уже по-настоящему умереть, Спенсер, возможно, и впрямь дал бы дёру из павильона. Но «один за всех и все за одного» значило стоять на месте любой ценой до тех пор, пока твои амиго стоят на своём. К тому же бегство слишком уподобило бы его отцу, а если подумать — ещё и матери. Не то чтобы он стал жить со вспотевшей стриптизёршей или превратился бы в собственную сестру. Но ему было бы так стыдно за себя, что он, возможно, уже никогда не смог бы смотреться в зеркало, а значит, лишился бы удовольствия любоваться тем, как он выглядит в своей шляпе. Он даже втайне надеялся, что друзья сами бросятся наутёк, и тогда он тоже будет вправе убежать. Но этого не случилось бы никогда. Ребекка была такой же пылкой и несгибаемой, как Уистлджекет, конь с одноимённой картины художника XVIII века Джорджа Стаббса. Она растоптала бы любого, кто вздумал причинить вред её амиго. И Бобби тоже никогда бы не отсту