— То, что, возможно, я иногда могу помочь исцелить больного, ещё не значит, что я способна вернуть зрение повреждённому глазу или приставить на место отсечённую ступню. Я уверена, что не могу. Я уверена, что мёртвые остаются мёртвыми. Даже если бы я могла призвать кого-то обратно с того берега, вернулся бы это он? Или нечто иное. Я бы не посмела.

С милю или больше мы ехали молча.

Потом Лоретта сказала:

— Персоналу поместья говорить нельзя. Линетт надо будет насчёт этого предупредить.

— Ей можно доверять, — сказала я. — Я уверена, что можно. Она поймёт, что моя жизнь будет разрушена, если меня начнут искать десятки тысяч людей, желая изменить участь, какую болезнь уготовила им. Как я смогла бы им отказать? Но каковы были бы непредвиденные последствия, если бы я возложила руки на тысячи? Что, если я спасу убийцу — и он потом продолжит убивать?

Это молчание было тяжелее предыдущего, как бывает, когда воздух густеет перед грозой.

— Мы обязаны тебе всем, — сказал Франклин, и голос его дрогнул.

— Это я обязана вам всем, — возразила я. — Вы мне ничем не обязаны. То, что случилось, было не моим делом. Не совсем. Исцеление совершилось через меня силой, которой я не понимаю.

Никто не был благодарнее за случившееся — и не чувствовал себя перед этим более смирённым, — чем я. Я любила их и их детей сильнее, чем могла выразить словами. Мир без Герти был бы не тем миром, с которым я смогла бы примириться.

Лоретта сказала, что позже днём нам с ней надо бы посидеть вместе и поговорить о многом важном. Я согласилась, потому что ещё ни один день в моей жизни не поднимал столько серьёзных вопросов, требующих обсуждения, — и это ещё до полудня. В четыре часа она должна была прийти ко мне в апартаменты.

Я не завтракала. Но даже если бы до обеда оставалось не два часа, а он уже стоял на пороге, я всё равно не села бы за тарелку с самыми восхитительными творениями шефа Латтуады. Меня одолела усталость, не похожая ни на что, испытанное мною прежде. Разум мой оставался ясным. Но изнеможение было не только в мышцах, сухожилиях и костях. Я чувствовала себя так, будто меня выскоблили изнутри или какая-то жизненно важная субстанция частично ушла из меня, и теперь надо было дать этому резервуару вновь наполниться, прежде чем я снова стану собой. В гостиной моих апартаментов я устроилась в кресле. На ламповом столике рядом ждала книга — «Взгляни на дом свой, ангел». Но в тот момент история, которую я проживала сама, интересовала меня сильнее любой книги.

Я вспомнила, как болезнь Герти вышла из неё и прошла через меня, из-за чего у меня помутилось зрение, прежде чем я потеряла сознание. Я была не совсем уж той медицинской невеждой, какой притворялась, когда пыталась морочить голову больничному персоналу. Я знала, что тот мой коллапс был вазовагальным приступом. Когда кровяное давление падает слишком низко, мозг не получает достаточно кислорода, чтобы поддерживать все регулируемые им функции, и потому устраивает как бы частичное отключение, чтобы системы работали хотя бы вполсилы, пока давление не поднимется. С Рафаэлем мне казалось, будто я открыла дверь и выпустила его болезнь наружу. Но теперь, с Герти, я поняла: я приняла её болезнь из неё в себя. Она не прошла через меня мгновенно; какое-то недолгое время, может быть минуту, я сама страдала от септического шока, моя кровь была отравлена стафилококковыми токсинами, столь же сильными, как те, что едва не убили Герти. Каким-то способом, о котором я даже не подозревала сознательно, я изгнала из себя бактерии и токсины, оправившись от самого краткого случая септического шока в истории. И вместе с этим пониманием пришло откровение, истинность которого я знала наверняка: каждый раз, когда я спасаю кого-то от смерти, моя собственная жизнь укорачивается — на недели, или месяцы, или годы. Таков замысел некой власти, которую я не могу назвать, по закону, который я не смогу оспорить ни в каком суде, ради цели столь же таинственной, как и причина, по которой я родилась такой, какова я есть. Я дорожила жизнью и людьми, которые делали мою жизнь осмысленной, но смерти я не боялась. Я давно знала: всякий дар, которым действительно стоит обладать, имеет свою цену. Эта цена не бремя; именно цена — не в деньгах, а в жертве, и показывает нам, что следует ценить превыше всего. Герти была жива. Жива.