Прошло шесть месяцев с тех пор, как Лоретта рассказала мне, что пережила во время землетрясения 1906 года. О «Мерси-Виллидж» — приюте, куда их с Франклином, каждого по отдельности, отправили, — она предоставила рассказывать уже ему.

Теперь, когда солнце раскрашивало воду бассейна рябью оранжевого света, он заговорил:

— «Мерси-Виллидж» не стоит даже того времени, которое нужно, чтобы проклясть это название.

Франклин редко предавался гневу — возможно, потому, что гнев, после гордыни, считается самым гибельным чувством для души. Но сейчас в его голосе звучала не ярость, а безличное отвращение к недостойным поступкам, холодное негодование.

— Меня отправили туда в том же автобусе, что и Лоретту. Я куда лучше неё знал низость жизни. Сразу понял, что это место — сточная канава. Я понял и то, чем рискует юная девочка, попав под опеку тех двоих, что владели приютом, — Найджела и Мэриголд. Лоретта была такой невинной. Мне пришлось за ней присматривать. Мы подружились, хотя и представить не могли, куда однажды приведёт нас эта дружба.

Перед нами в свете дня хлопотали две переливчатые рубиногорлые колибри: зависали в пернатом великолепии над одним цветком, а потом внезапно метались к другому, чтобы отпить предложенного им нектара.

— Долго вас держали в Мерси-Виллидж?

— Больше трёх лет. К тому времени Лоретте было почти тринадцать. Мне — пятнадцать, но я вполне мог сойти за восемнадцатилетнего. Тогда меньше половины детей оканчивали — да что там, хотя бы посещали — старшую школу. Законов против детского труда не существовало. Повсюду ребята нашего возраста работали за гроши, за жалкие гроши, но зато были сами по себе и рвались к такой жизни. Мы знали, как тяжело нам придётся. Многие дети работали по двенадцать часов в день. Но кое-кому всё-таки удавалось пробиться. А если бы мы остались в «Мерси-Виллидж», у нас не было бы никакой надежды пробиться. Времена тогда были грубые и жёсткие.

— Приют просто позволил вам уйти?

— Мы не спрашивали, Адди. Просто однажды ночью ушли. Следующие четыре года, вплоть до 1913-го, перебивались сдельной работой в швейной промышленности.

С каждым словом голос его звучал всё тише. Он смотрел мимо меня, на дом, и мысли переносили его в другое время. При том как хорошо сложилась его жизнь за эти последние два десятилетия, я могла бы ожидать лёгкой улыбки, намёка на спокойное удовлетворение. Но лицо его приняло мрачноватое выражение.

Вернувшись мыслями в настоящее, он сказал:

— Президент Вильсон обещал мир, одновременно прокладывая путь к Первой мировой войне и сажая без суда своих внутренних противников. Американские войска свергли президента Мексики. В том же году мы с Лореттой поженились. Фильм Сесила Б. Демилля «Муж индианки», первая полнометражная картина, имел огромный успех. Популярность кино взрывалась. Мне было двадцать. Моей невесте — семнадцать. Нам нужно было выбираться из иголок и ниток и понять, чему мы хотим посвятить жизнь. Тогда казалось, что выбор только один из двух: либо работать на компанию, которая делает пушки и пули, либо на ту, что делает фильмы.

— Ты совсем не человек пушек и пуль.

— Это не про меня, — согласился он, — но я рад, что они существуют. Без них всё кино, которое мы бы теперь снимали, сводилось бы к рассказам о том, какой кайзер Вильгельм великий и добрый человек. Но, как бы там ни было, Голливуду нам с Лореттой предложить было почти нечего, кроме энергии. Лоретта была так красива, как только можно быть красивой, и у неё был писательский талант. У меня же не было ничего, кроме пустозвонства, шарлатанства и чистого мороченья головы. Но Голливуд обычно смотрит на быстрого на язык парня с хорошенькой девушкой под руку так, будто он гений, а она и сама чертовски умна уже потому, что разглядела его потенциал. Жалкое это дело, но так было, так есть и, наверное, так будет всегда. Поэтому мы втёрлись на самые низовые места в съёмочных группах, а потом вытаскивали друг друга из окопов всё выше и выше, пока не добрались до начальственных кабинетов.

Выражение, державшееся на его лице с того самого момента, как он заговорил о Первой мировой войне, вдруг сменилось куда более светлым. Глаза его распрощались с меланхолией в пользу тёплого удовлетворения. Изгиб его улыбки мог бы служить словарным определением нежности.

Я проследила направление его взгляда и увидела Лоретту: она стояла на террасе у библиотеки, одетая для ужина на пляже небрежно, но элегантно, и в косом солнечном свете вся сияла. Она помахала нам рукой.

Мы с Франклином поднялись из шезлонгов.

— Мне даже сейчас не верится, что я здесь. Я никогда не смогу тебе отплатить и не найду слов… слов, чтобы…

Его нахмуренность выражала не осуждение, а скорее досаду — и длилась лишь мгновение. Возможно, он понял, что я вот-вот расплачусь, а расплакаться мне хотелось меньше всего на свете.