— Я пошла обратно домой, хоть дом и был повреждён. Я просто не знала, куда ещё идти. Город стал опасен. Мародёры. Пьяные. Мужчины, которые перед лицом Армагеддона больше не видели в насилии над женщинами никакого нравственного запрета. Когда день склонился к вечеру, шум сделался ещё громче — крики, хохот, пьяное пение. Доносившиеся издали вопли принадлежали женщинам и детям. Здания продолжали рушиться — с рёвом, с грохотом, с эхом, раскатывавшимся по холмам.

Поскольку она была ребёнком и, насколько ей было известно, не имела в живых ни одного родственника, а никакого наследства ей не грозило, Лоретта стала подопечной штата. К югу от залива Сан-Франциско община Сан-Хосе тоже пострадала, но не так сильно, и государственный сиротский приют там согласился принять её и других детей в таком же положении. Суд определил её в приют «Мерси-Виллидж» до достижения восемнадцати лет.

Пока я слушала больше часа, я всё подавалась вперёд в кресле, пока не села на самый его край.

Лоретта сказала:

— В Мерси-Виллидж милосердия не было и в помине, но это история для другого раза. Я рассказала тебе всё это и довела рассказ до приюта, чтобы ты поняла то, чем я сейчас хочу поделиться. С тех пор как мы больше трёх лет назад вышли вместе с тобой из «Блю Муд», мне это казалось странным и чудесным, а после того, что ты сделала для Герти, стало ещё страннее и чудеснее. Две вещи помогли мне пережить те уродливые годы в Мерси-Виллидж. Одной был Франклин, которого тоже туда привезли, но об этом должен рассказывать он сам. Другой было будущее, которое я вообразила для себя. Я часами каждый день его расписывала в уме. Это будущее и было надеждой, которая меня поддерживала. Я представляла, как влюблюсь в достойного человека. Мы вместе бросим вызов миру и никогда не отступим. Мы состоялись бы, построили бы своё дело, чтобы никогда ни в чём не нуждаться. У нас были бы дети, семья настолько крепкая, что ничто не смогло бы её разрушить. Конечно, тем человеком стал Франклин. А вот в чём странность и чудо, Аддиэл. В той семье, которую я себе вообразила, была девочка, которую мы удочерим. Девочка, которая, как и я, потеряла всех и всё. Мы приняли бы её как свою — не меньше, чем детей, которых родили бы сами. Такова была моя детская сделка с Богом, Аддиэл. Если я пообещаю спасти такую же несчастную девочку, какой была сама, поклянусь дать ей всё, что может предложить мир, тогда Бог будет обязан дать мне то будущее, которого я хотела. Торговаться с божеством — глупо и неправильно. Это превращает Его в старого торговца коврами или продавца подержанных автомобилей. Конечно, именно так и поступают дети. Да и не только дети. Прости. Я болтаю без умолку.

— Ничуть, — возразила я. — Я верю в чудеса. Ты спасла меня от Капитана. Ты и есть моё чудо.

С тех пор прошло много лет, и я давно уже не думала о том, что мог сделать Капитан после того, как Лоретта и Франклин откупились от него, и что могли значить те мои несколько маленьких «дневных кошмаров». Но, произнеся его имя, я вдруг задумалась, какая судьба его постигла. Он уж точно не построил на участке у океана тот маленький домик для тихой старости. Должно быть, он понял, что сидеть на веранде и до конца жизни смотреть на море — не для него. Ему нужно было чувствовать себя значительным, уважаемым, внушающим страх. Власть над другими придавала смысл его существованию. Мне было жаль того, кто теперь находился у него в рабстве, и я была благодарна судьбе за то, что его больше нет в моей жизни.

Глава тридцать четвёртая

В 1934 году экономическая депрессия усилилась, но состояние экономики было не единственным, что определяло дух времени. Помимо прочего, это был ещё и год великой музыки. Ранние биг-бэнды продолжали знакомить американцев со звучанием, которого, как они сами не подозревали, им так хотелось, пока они его не услышали. Созданный в том же году оркестр братьев Дорси сразу мощно заявил о себе. Вместо трёх труб и двух тромбонов Дорси использовали одну трубу и три тромбона. Звук получался грандиозный.

После трёх лет занятий с Хармони Сассман Изадора, по мнению всей семьи, стала музыкальным гением. Она могла сыграть такую романтическую пьесу, как «Грёзы любви» Листа, а следом — фортепианную сонату Гайдна, да ещё и в безупречной манере. Но в те редкие минуты, когда Иззи улыбалась за клавиатурой, она играла что-нибудь Дюка Эллингтона, или Hot Five, или мелодию из тех, что оркестр Чика Уэбба исполнял в радиотрансляциях из Савой-болрума.