Хотя Рафаэль лаял редко, когда я поднялась на ноги, он коротко и громко тявкнул — словно в знак одобрения или торжества. Сквозь переплетённые ветви просеивался скудный зимний серый свет. Его было недостаточно, чтобы разогнать мрак, но хватало, чтобы уловить отражающий слой в его глазах и увидеть тот звериный отблеск, который помогает животным различать в темноте больше, чем когда-либо смогу я. Я встретила его ровный взгляд, и он выдержал мой. Я подумала, что, быть может, он понимает произошедшее лучше меня. Мысль эта вовсе не казалась нелепой, если учесть, что я вообще ничего не понимала.

Ни за что на свете я не стала бы рассказывать кому-либо в семье о том, что произошло — или будто бы произошло. Когда-то я была уродцем, а здесь, в «Брэме», была всего лишь странностью, и я дорожила своим новым положением. Месяц за месяцем, год за годом я буду казаться всем всё менее странной, и однажды впишусь так хорошо, что меня станут считать нормальной. У меня не было ни малейшего желания делать что-то такое, что заставило бы кого-нибудь задуматься, не являюсь ли я какой-то жутковатой невидалью. Конечно, необходимо было дать понять семье и прислуге, что кто-то пытался отравить Рафаэля. Пока злоумышленник не будет найден и остановлен, Рафаэль оставался в опасности. Беда заключалась в том, что овчарка выглядела совершенно здоровой. Даже если бы я решилась снова принять на себя роль уродца и заявила, что исцелила его, у меня не было никаких доказательств.

Овчарка вышла за мной из рощицы на лужайку в акр. Там он остановился и посмотрел на меня, и я сказала:

— Доказательства. Как я могу сказать им, что тебя отравили, если у меня нет доказательств? И посмотри на себя: улыбаешься, хвостом виляешь — само воплощение здоровья.

Я говорила вслух сама с собой, а не с ним, и уж конечно не с ожиданием, что он поймёт слово «доказательства» и как-то на него отзовётся. Но овчарка вдруг уверенно зашагала через лужайку, как будто твёрдо знала, куда идёт. Когда я не пошла сразу за ним, он остановился и оглянулся — словно хотел сказать: мы понимаем друг друга или нет?

Он увёл меня с лужайки, потом по одной мощёной дорожке, потом по другой, мимо фонтана с дельфинами, вокруг маленького амфитеатра в кольце пальм, где по дням рождения дети смотрели выступления артистов — фокусников, жонглёров, клоунов, — и оттуда прямо через живой лабиринт. Когда мы проходили мимо бунгало со школьной комнатой, я вспомнила мисс Блэкторн такой, какой увидела её в тот первый день, когда пришла в Брэмли-Холл. По позвоночнику сбежал лёгкий холодок. Учительницу уволили больше двух месяцев назад. Возможно, она была способна на такую неугасимую ненависть, которую не смогло бы ослабить и время. Однако к Рафаэлю она проявляла столько привязанности, что я не могла всерьёз приписать ей попытку его убить. Её роль отравительницы почти наверняка ограничивалась ядом идеологии, который она надеялась ввести в умы детей.

Мы миновали бунгало и продолжили путь к юго-западной оконечности поместья. В углу, где западная стена усадьбы сходилась с южной, стояла статуя У. К. Филдса, изготовленная для одного из его кинофильмов. Он подарил её Франклину и Лоретте, потому что они были в числе тех, кто поддержал его бродвейский хит «Поппи», который позднее Paramount экранизировала как «Салли из опилок». Филдс поставил условие, чтобы статую установили в отдалённом углу усадьбы. «Поставьте это священное изваяние», — настаивал он, — «туда, где на него не наткнётся какой-нибудь случайный пьянчужка и не сочтёт забавным опорожнить при нём свой мочевой пузырь. Найдите для него тихий угол, где, быть может, на него наткнётся странствующий монах, пылко ищущий смысл жизни, и при одном взгляде на него разобьётся, как хрустальный кубок». Статуя стояла на пьедестале из чёрного гранита, окружённом широкой известняковой площадкой, на которой эти слова и были высечены.

Рафаэль остановился перед статуей и уставился на большой кусок сырого мяса, лежавший на известняке слева от великого комика. Красное мясо. Возможно, говядина. Хороший кусок. Стейк. Кто-то знал, что в доме живёт собака. Опасаясь столкновения с немецкой овчаркой, отравитель, скорее всего, даже не входил на территорию, а просто перебросил приманку через верх стены. Стейка там было фунт или больше, достаточно, чтобы запах привлёк намеченную жертву.

Но зачем? Поместье занимало целый мыс, возвышавшийся над гораздо более низкой местностью, и поблизости не было соседей, которых мог бы раздражать вой полудюжины гончих, даже если бы семья Фэрчайлдов вдруг захотела держать у себя такую свору. Рафаэль, не будучи лающим псом и единственный в своём роде в «Брэме», не мог сделать ничего такого, что побудило бы кого-то его убить.

Я оторвала огромный лист от стоявшей рядом Gunnera manicata, подхватила им приманку и понесла к дому, а Рафаэль шёл следом почти вплотную. В мясе были сделаны надрезы, и в образовавшиеся кармашки были вставлены овальные таблетки, меньше подсолнечных семечек. Я насчитала пять штук в куске говядины весом примерно в четыре унции.

Дети по-прежнему были заняты своими делами в дальних комнатах, а взрослые находились на кухне, где я их и оставила. Я не стала класть отравленное мясо на столешницу, а держала его обеими руками на большом мягком листе с колючими краями, показывая для осмотра.

— Похоже, кто-то хотел отравить нашего Рафаэля. Я нашла это на площадке возле статуи мистера Филдса.