Гертруда поправила:

— В два с половиной.

Брат с сёстрами продолжали быть братом и сёстрами, а мои мысли вернулись к первому дню в Брэмли-Холле. Что-то тревожило Анну Мэй с того самого момента, как я познакомилась с ней почти три месяца назад. Тогда, стоя в цепочке встречающих, она улыбнулась мне — но улыбка у неё вышла слабой и короткой. Тревога окутывала её так же несомненно, как ангела окутывает свет. Миссис Симингтон сказала, что у Анны Мэй сейчас тяжёлый период, но она человек чудесный и со временем непременно ко мне потеплеет. В первую ночь в «Брэме» мне приснилось, будто мы с Рафаэлем крадёмся по его многочисленным комнатам в поисках кого-то, кому там не место. В какой-то момент мне приснилось, что я просыпаюсь и вижу у своей постели смутную фигуру, которая стоит и смотрит на меня. Это была Анна Мэй. Ты здесь? — спросила я. Нет, — ответила она. Конечно, Анна Мэй каждый день уходила в пять часов вечера, и посетительница, сказавшая мне лишь одно слово, была эйдолоном, призраком, созданным воображением спящего. Доев завтрак, я уверила себя, что её срочный приход этим утром никак не связан с событиями сентября. Что бы ни привело её сюда на следующий день после Дня благодарения, ко мне это имело не больше отношения, чем к проказе. Просто моё воображение заразилось лихорадкой от Изадоры.

Семь часов спустя я сидела в библиотечном кресле с «Лорной Дун» Р. Д. Блэкмора, когда Франклин и Лоретта пришли рассказать мне правду о случившемся, и правда эта действительно связывала меня с встревоженной горничной. Они сели на диван напротив моего кресла. После утреннего появления к завтраку Анна Мэй пробыла в «Брэме» меньше часа. За шесть часов после её ухода мои два опекуна успели многое.

Лоретта сказала:

— Нет ни причины, ни возможности скрывать это от тебя, и мы не хотим, чтобы ты услышала всё кусками от других людей.

Франклин заверил меня, что бояться мне нечего. Сказал, что они держат всё под контролем. Хотя Лоретта была по-прежнему прекрасна, в лице у неё почти не осталось красок, и выглядела она усталой.

— Дорогая, ты ведь знаешь: в нашем деле есть хорошие люди. С некоторыми ты уже познакомилась. Познакомишься и с другими — с людьми, которых мы знаем, уважаем и которым доверяем. Бульварные газеты пишут, будто киноиндустрия полна развращённых людей. Они называют её «Голливудским Вавилоном». В этом есть доля правды, быть может, и немалая. Некоторые актёры и актрисы оказываются не готовы к славе — к такой славе, какую приносят фильмы, славе, которой прежде в истории не знал никто, — а ещё почти в одночасье на них обрушивается несметное богатство. Все знают их лица, миллионы ими восхищаются, и некоторые из них вскоре начинают восхищаться самими собой. Они превращаются в чудовищ самовлюблённости. Другие тяжело переживают утрату частной жизни и не знают, как справиться с всеобщим обожанием. Это сводит их с ума. Или же им кажется, что они этого не заслуживают, и они боятся всё потерять, выпасть из милости. Какова бы ни была их история, спасения они часто ищут в одном и том же — в кокаине, марихуане, героине. А иногда, сойдясь с глубоко безнравственными людьми, начинают делать вещи, после которых уже не уважают самих себя, пока не убеждают себя, что единственный выход — самоубийство.

Анна Мэй не была актрисой, зато её брат Коннор считал, что он актёр и что однажды весь мир должен будет его узнать. Ему доставались самые разные мелкие роли, но слава упорно ускользала. По словам Франклина и Лоретты, Анна Мэй знала, что её трудный и неблагополучный брат работает наркокурьером — посредником, который налаживал сбыт в киномире и развозил товар от крупного торговца наркотиками покупателям. Этот доход позволял ему жить на широкую ногу, пока он ждал своего звёздного часа. Такая работа не только сводила Коннора с деятелями Голливуда, но и связывала со множеством прихлебателей и грязных дельцов. Одним из них был Вилли Джо Максвелл, вольный фотограф, сбывавший свои снимки не только приличным журналам и газетам, но и самым гнусным таблоидам. Без нашего ведома Максвелл представлял для меня угрозу с самого моего появления в Брэмли-Холле.