Кроны деревьев были широки, ветви густо покрыты листвой, и потому земля в рощице почти сплошь лежала под ковром тьмы. Тот немногий пепельный свет, что просеивался между большими стволами, не рассеивался дальше естественной подстилки, на которую ложился. Дав глазам привыкнуть к сумраку, я осторожно двинулась вперёд. Под ногами хрустели сухие листья, а ветерок мягко шуршал в самых верхних ветвях. Я не знала, что привело меня сюда, но знала, что пришла не без цели. Иногда во сне мы, сами не понимая почему, вынуждены идти через лабиринт незнакомых комнат или углубляться в зловещий пейзаж, пока внезапная встреча не встряхнёт нас и не разбудит; потом мы садимся на постели, обливаясь потом, и уже не можем вспомнить, какая именно угроза нас напугала. Это было похоже на явную, бодрствующую версию такого сна. Я перестала топтать листья, и ветер, казалось, тоже стих. В тишине я вглядывалась в полумрак, склоняя голову то влево, то вправо. Едва уловимый звук различался не столько по громкости, сколько по быстрому ритму. И всё же не могу с уверенностью сказать, что источник его привело меня отыскать ухо. Как ни странно это прозвучит, мне показалось, что вело меня сердце: меня вдруг захлестнуло предчувствие надвигающейся утраты, жалость и скорбь, и они неотложно потащили меня сквозь сумрак, пока я не увидела на чёрной земле пятно тьмы чуть более светлой. Опустившись на колени, я поняла, что ритмичный звук — это собачье тяжёлое дыхание. Когда я положила руку ему на бок, я поняла, что это наш Рафаэль. Сердце у него бешено колотилось, а дыхание было коротким, поверхностным. От моего прикосновения он тихо заскулил, и теперь не оставалось сомнений: ему было очень худо.

Милый Рафаэль, добрый Рафаэль, всего двух лет от роду, всегда готовый спутник полуночных приключений, полноправный член клуба Клайда Томбо, пугавшийся длинноногого прыгающего зайца, — если бы он умер, дети были бы убиты горем. И не они одни. Я знала его всего недель девять или около того, а всё же вдруг услышала, как твержу:

— Нет, нет, нет, нет, нет, — и каждый повтор был одновременно словом и рыданием. Подчинись я первому побуждению, я бы побежала за помощью в дом. Но интуиция возразила: к тому времени, как я вернусь с подмогой, он уже будет мёртв.

— Его отравили, — услышала я собственный голос, хотя никак не могла знать наверняка, что это правда.

Вторым моим побуждением было утешить его, прижать к себе, чтобы он не умирал в одиночестве. По крайней мере, мне казалось, что именно это я собираюсь сделать, потому что представить себе то, что произошло на самом деле, я была не способна. Я устроилась позади него, с левой стороны, и одной рукой подтянула его к себе. Я сказала ему, что он хороший мальчик, добрый, красивый и любимый, что это всего лишь его первая жизнь, а следующая будет на Небесах.

— На Небесах непременно должны быть собаки, — заверила я его, — потому что они лучше людей. Они заслуживают Небес больше, чем мы.

Его пронзили жестокие судороги. Я прижала его крепче, и тогда эти судороги перешли в меня. Я вовсе не имею в виду, будто я просто почувствовала их сильнее, чем прежде, или что у меня самой началась дрожь из сочувствия. Его тело окоченело, ноги задергались. Всякий раз, когда его сводило в судороге, где-то в самой сердцевине моего существа рождался такой же вулканический удар и посылал волны потрясения к рукам и ногам. Я не просто ощущала его конвульсии через телесное соприкосновение; я переживала их так, как переживают смертельный ток, схватившись за оголённые провода потрёпанного электрического шнура. Они стали нашими общими судорогами. Мои тонкие вскрики и его мучительные поскуливания звучали в унисон. Мои ноги забились, как у гончей, которая во сне удирает от угрозы. Меня захлестнул запах, похожий на острый луковый, а вместе с ним пришёл вкус — слишком сладкий, чтобы быть приятным. Я знала, сама не понимая откуда, что вытягиваю из Рафаэля яд, который он проглотил, и не только яд, но и ужасные последствия от него, тот вред, который он уже успел нанести его органам и тканям. Его приводили в порядок, делали вновь целым и невредимым. Резкий запах распух до отвратительного зловония. Сладость вкуса стала приторной. Запах и вкус усиливались, срастались в тёмную циклонную массу, которая медленно, но неумолимо вращалась у меня в сознании и затягивала меня в свою воронку, словно я была тем самым моряком-рассказчиком из «Низвержения в Мальстрём» По. Меня накрыла ревущая чёрная тьма.

Без сознания я пробыла, должно быть, не больше минуты или двух. Рафаэль разбудил меня громким сопением и тем, что вылизывал мне лицо. Когда я села, он отступил на шаг и встал, тяжело дыша, но не от собачьей тревоги, а с той оживлённой ноткой, которая звучала в нём, когда он был в самой гуще ночных приключений детей. У меня не было даже краткого замешательства насчёт того, что произошло. Я вернула пса с порога смерти к полному здоровью. В чём состояло случившееся, отрицать было невозможно, но как это произошло — не поддавалось объяснению. Я не была наделена даром исцелять. Будь у меня такой дар, он наверняка проявился бы много лет назад — когда у меня на руках умирала птица со сломанным крылом, когда я сидела у постели другой человеческой диковины из Музея диковин, умирающей от сердечной недостаточности. Когда я прижимала к себе Рафаэля, мне показалось, будто его судороги становятся моими, а не остаются его, будто яд переселяется из него в меня. Если нечто подобное в самом деле произошло, я должна была бы сейчас умирать — или уже умереть. Однако я чувствовала себя превосходно, пожалуй, даже лучше, чем когда вышла гулять по саду.