— А я люблю день после праздника. Я люблю валяться и думать, куда поеду на следующий день после того, как мне исполнится двадцать один и я наконец стану взрослой. После каждого праздника я буду отправляться в какое-нибудь экзотическое место, связанное с этим праздником. Я объеду весь мир десять раз. После Дня благодарения я, например, могла бы поехать в Турцию. Знаете, после падения Рима в пятом веке Константинополь был столицей Византийской империи тысячу лет. Это в шесть раз старше Соединённых Штатов. Каков должен быть город такой древности? Наверное, чудесный. И вот что странно: я читала, что в Турции разводят очень много коров и овец, а индеек не разводят вовсе.

Гарри сказал:

— Ты — совершенный пример того, почему я, пожалуй, и вправду съел бы целую миску шевелящихся жуков, если бы это помогло перевести разговор хоть на что-то вполовину интересное. И вообще, Константинополь теперь называется Стамбул. Если ты когда-нибудь туда поедешь, помни: во время войны они были заодно с гуннами. Тебе придётся везде ходить в шатре, чтобы только глаза было видно.

Гертруда обратилась прямо ко мне:

— Как же мне повезло, что я средний ребёнок. Первую избаловали, потому что она первая. Третьего избаловали, потому что он мальчик после двух девочек, а сын — это, видите ли, большое дело. Как ты сама можешь убедиться, избыток внимания сделал их обоих душевнобольными, тогда как я остаюсь здравомыслящей и рассудительной.

Гипотезе Гарри о следующих днях не суждено было в то двадцать восьмое ноября дорасти до статуса теории. Дверь из коридора отворилась, и в столовую вошла Анна Мэй — не в форменном платье горничной, положенном в рабочие дни, а с явными признаками тревоги.

— Я не спала. Совсем не спала всю ночь. Мне надо кое-что выложить. Ваши родители должны знать. Я слишком далеко это пустила. Я не хотела, чтобы до такого дошло. Пустила слишком далеко, потому что думала: он просто отступится. Но не он. Никогда не он. Он вцепляется в дурные мысли, как клещ в кошку. Надо было мне понимать. Где ваши родители?

Изадора вскочила на ноги.

— Я вас к ним отведу. Они в кабинете, работают над сценарием. По-моему, это фильм про пиратов, но они хотят взять на заметную роль Уоллеса Бири, так что это, должно быть, в какой-то степени комедия. Я люблю Уоллеса Бири, а вы? Он такой большой, медвежеватый, нескладный душка.

Дверь на кухню открылась, и вошла миссис Симингтон. Она удивилась, увидев Анну Мэй в праздничные выходные.

— Энни, что ты здесь делаешь?

Изадора сказала:

— Ей нужно видеть папу и маму. Я её к ним отведу. Это совсем не трудно.

Миссис Симингтон жестом велела Изадоре сесть.

— Допивай свой завтрак, юная леди. Энни, пойдём, расскажешь мне всё.

Анна Мэй пошла за своей начальницей на кухню, и дверь за ними закрылась. Мы, четверо юных сыщиков, на несколько секунд оцепенели, а потом словно получили электрический разряд и разом вылетели из-за стульев. Желание подслушать оказалось сильнее склонности поступить правильно и не совать нос не в своё дело. Но, поколебавшись и переглянувшись, мы без слов признали, что миссис Симингтон ждёт именно этого — что мы поддадимся любопытству и попадёмся с поличным. За этим последовали бы унижение, а возможно, и наказание. К тому же у двери всё равно не хватило бы места для всех наших ушей. Мы снова сели к недоеденному завтраку.

Изадора выглядела мрачно, размешивая ложку виноградного желе Welch’s в недопитом стакане апельсинового сока. Пока она не могла отправиться объезжать мир десять раз, а потому возмещала это смелостью в выборе пищевых сочетаний.

— Вот тебе и идея, будто день после праздника всегда скучен. Сейчас произойдёт что-то большое. Всё изменится. Мы будем помнить этот день всю жизнь.

Гарри возразил:

— Да кончится это тем, что всё окажется даже менее интересно, чем кот с клещами. Тот «он», о котором она говорила, — это какой-нибудь бледнолицый Элмер Гентри, в которого она влюбилась, а этот подлец украл церковные деньги и сбежал с учительницей воскресной школы.

Изадора сказала:

— Если ты хочешь стать успешным карточным шулером на пароходах Миссисипи, тебе лучше научиться разбираться в людях получше. У Анны Мэй вся жизнь висит на волоске. Она готова броситься под товарный поезд. У неё проказа или опухоль мозга, а мужчина, которого она любит, не хочет быть рядом с ней в час нужды.

Гертруда сказала:

— Когда я стану писательницей, я уж точно не буду сочинять такие дурацкие истории. Я буду писать истории, которые делают людей счастливыми, истории про говорящего мула, книги про кролика, у которого лучший друг — утка, и они вместе попадают в приключения.

Гарри сказал:

— Подвинься, Хемингуэй.

Изадора поставила на стол свой коктейль из виноградного желе и апельсинового сока, так и не попробовав его.

— А когда это ты решила стать писательницей?

Гертруда ответила:

— Да уже сто лет. По крайней мере лет восемь.

Изадора сказала:

— В два года?