День благодарения в «Брэме» объединял всех, кто жил в поместье. Франклин, Лоретта, Симингтоны и шеф Латтуада начали приготовления в ту среду, все занятые на кухне, и каждый из четырёх кулинаров-любителей следовал указаниям профессионала. На следующий день им предстояло работать почти так же много, и за ужином все они сядут за стол вместе с детьми и со мной — нас будет девять и ещё одна немецкая овчарка, которая станет с надеждой рыскать по комнате.

Эта традиция лишь подтвердила мою догадку: ни у Франклина, ни у Лоретты не было иной семьи, кроме той, которую они создали сами. В ту ночь, когда мы с братом и сёстрами поднялись по потайной лестнице на крышу и собрались у обелиска, Изадора дала понять, что в прошлом её родителей были трагедии, о которых ей не пристало говорить. Они сами тебе всё расскажут, когда придёт время, когда ты обживёшься и со всей этой юридической чепухой будет покончено.

Поэтому в среду днём, пока взрослые были на кухне, я не знала, чем себя занять. Живая беседа и время от времени вспыхивавший смех наводили на мысль, что для правильной работы кулинарной команды требуется лёгкая смазка вином. В других местах дома каждый из детей был занят каким-то своим одиночным делом.

Я надела жакет, который придумала для меня Марджори Холлингсуорт Мерримен, и вышла погулять по садам.

Глава двадцать третья

Мне трудно передать то упоительное чувство свободы, которым я была проникнута в те первые дни в Брэмли-Холле. Не было Капитана Фарнама, которому следовало повиноваться. Не было представлений, на которые нужно было успевать. Не было зевак, чьи взгляды, полные отвращения, пронзали так же жестоко, как булавки, которыми прикалывают к дощечке для образцов экзотическое насекомое. Тягостные стороны жизни лежали на моих маленьких плечах так легко, что временами мне казалось, будто я плыву по комнатам и коридорам дома, по садовым дорожкам, а ноги мои не вполне касаются поверхности, по которой я иду. Мне никогда не требовалось больше трёх часов сна, и несколько раз я просыпалась в своей тёмной спальне с убеждением, что освободилась от тела и от всех забот, что я — разум внутри души, не в этом мире и не в следующем, а в каком-то измерении между жизнями. Эта иллюзия длилась меньше минуты, пока я не вынуждена была признать, что матрас и постельные принадлежности по-прежнему коконом окутывают меня; и хотя это ощущение было и тревожным, и восхитительным, второго в нём всегда было гораздо больше, чем первого.

Днём накануне Дня благодарения, под затянутым тучами небом, я отправилась гулять по садам. К тому времени я уже знала эти акры и все их приманки так, словно родилась внутри ограды поместья. И всё же, оставаясь одна, я обходила сады неторопливо, потому что каждый уголок был ничуть не менее прекрасен оттого, что стал знакомым, и всегда находились какие-нибудь мелочи, которые, если и не были для меня новыми, то при новом открытии казались новыми и очаровательными. В сером свете укрытого облаками солнца последние розы сезона всё ещё пышно цвели, лепесток к лепестку, — одни цветы были красными, другие кораллово-розовыми, третьи — бледно-оранжевыми, как персики. Несмотря на намерение не спешить, я поймала себя на том, что прохожу мимо роз, даже не останавливаясь, чтобы полюбоваться ими. Я свернула на развилке на дорожку, которая вела за павильон, к лужайке площадью в акр, ухоженной для игр и собачьих забав. В памяти я услышала голос Хармони: Будь начеку, Алида. Жизнь — великий дар, любовь и милосердие составляют его обетование, но будь начеку.

За широкой лужайкой стояла рощица из пяти больших, прекрасно сформированных деревьев Metrosideros excelsa, которые, по словам мистера Райнхардта, обычно называют новозеландскими рождественскими деревьями. Их ветви венчали пышные пучки алых цветов — зрелище поразительное и сейчас, а в солнечном свете ещё более захватывающее. Будь начеку. Я не знала, чего именно мне остерегаться, но чувствовала, что излишняя осторожность не должна заставить меня медлить. Лужайку следовало подстричь после праздника. Дрожавшая на ветру трава плескалась у моих ног, словно я шла по воде.