Мисс Блэкторн обращалась главным образом ко мне, потому что именно я делала вид, будто ничего не знаю об этой теме, тогда как брат с сёстрами уже давно подвергались её пропаганде. Она заговорила о кузене Чарльза Дарвина, мистере Фрэнсисе Гальтоне, который основал евгеническое движение с намерением улучшить человеческий генофонд — выявлять людей с наилучшими наследственными задатками и поощрять их к деторождению. Вскоре евгеники захотели направлять эволюцию человека более решительно — путём принудительной стерилизации «непригодных», чтобы не дать им размножаться. Это предложение поддержали лучшие университеты, самые яркие журналисты, самые богатые филантропы и федеральное правительство. Президент Теодор Рузвельт тоже его одобрял. Начались обязательные стерилизации.

— Представь себе, Алида, мы наконец начали прекращать размножение слабоумных, нищих, пьяниц, преступников всех мастей, даже мелких преступников, эпилептиков, душевнобольных... слепых, глухих, немых. То же самое делали в Соединённом Королевстве, в Австралии, в Канаде, особенно в Германии. Многим из тех, кто подвергает цивилизацию риску своим дурным поведением, своими нелепыми теориями, своей слабостью, уже не позволили заражать будущие поколения. Сотни знаменитых художников, писателей, актёров и педагогов поддержали евгенику. Джордж Бернард Шоу, Маргарет Сэнгер, Кларенс Дэрроу, Вудро Вильсон — и ещё, и ещё.

Мисс Блэкторн слегка задыхалась от возбуждения.

— К 1920 году четыреста университетов и колледжей уже преподавали евгенику. В 1927-м, после того как Верховный суд одобрил обязательную по закону стерилизацию непригодных людей, тридцать шесть тысяч человек лишились возможности производить потомство. Мы надеялись хотя бы на сто тысяч в 1928 году, на двести тысяч — в следующем. Мы уже могли бы идти к покою, свету, изобилию, к миру без преступности, с более умным населением, могли бы за десять-двадцать лет прийти к Утопии. Но начался откат. Несмотря на все свои несомненные успехи, евгеника была осуждена невеждами самого разного рода. Людей, понимающих её правоту, её сияющее обещание, оклеветали. О мотивах их лгут. Если нам дорого будущее, мы ни за что не должны отказываться от борьбы, но в нынешних обстоятельствах нам приходится трудиться ради наших идеалов за кулисами. Для этого нужны мудрость, мужество и хитроумное планирование. Хочешь лучшего мира? Я хочу. О, как же я хочу этого. Я хочу этого для вас. Когда мы достигнем Утопии, меня, конечно, уже не будет в живых, но я хочу её для вас.

— Мир без преступников, — сказала я, — где нищета устранена, болезней гораздо меньше, глупцы не совершают глупостей, плохих людей нет вовсе, есть только умные люди, только очень умные. Кто же может быть против такого? Эти люди, которые вызвали откат, — господи, должно быть, они очень глупые или очень злые, а может, и то и другое сразу. Скорее всего, и то и другое. У меня только один вопрос. Одного я не понимаю. Когда вы перечисляли тех, кому не следует размножаться, вы запнулись между «душевнобольными» и «слепыми». Кого вы пропустили между «душевнобольными» и «слепыми»?

Мисс Блэкторн сбилась с нравственного пути, а может, и вовсе нравственно обанкротилась, пребывая в упоении безумной идеологией, этой безбожной религией, — но дурой она не была. В ту же секунду, как я задала свой вопрос, она поняла, что я вовсе не невинная искательница знания, что у меня есть своя цель. Этот список стоял в антиевгенической книге из библиотеки Брэмли-Холла. По мере того как её лицо бледнело, глаза становились всё более ярко-синими. В некоторых обстоятельствах молчание может быть оружием; она решила, что это единственное оружие, какое у неё есть, и вид у неё был такой, словно ей хотелось, чтобы оно могло резать, как закалённая сталь меча. Для неё дети перестали существовать; она не удостоила их ни взглядом, ни словом.

Я сказала:

— Я, видите ли, прочла этот список. Между «душевнобольными» и «слепыми» там значатся «генетически непригодные сообщества» и «уроды».

Я была уверена, что хотя бы крошечная доля вины всё-таки её кольнёт и заставит посмотреть на изуродованную руку нашей Герти. Однако становилось всё яснее, что мисс Блэкторн лишена даже той степени самосознания, которая позволила бы ей вообразить, будто она способна на дурную мысль или дурной поступок.

— Мёртвые птицы, мыши, маленький кролик — всё это было нужно, чтобы втянуть детей в загадку. Но потом — Мартин Леверет, Франсуа Ле Клерк, «Даркмур-лейн»... В чём был ваш замысел? Чего вы надеялись добиться?

Её бледность потемнела, перейдя в румянец — не стыда, а праведного гнева.

— Они должны знать, разве нет? Почему они должны вырасти, веря, будто их родители занимаются чем-то важным, а потом однажды узнать, что всё это мусор? Во время одной из их постановок в драке погиб человек. О да, это сделал Ле Клерк, но они как ни в чём не бывало продолжили съёмки. Они выпустили картину и заработали свои деньги. Они всегда зарабатывают свои деньги.

Как учительница, она, похоже, питала слабое уважение к разуму.

— Они всегда зарабатывают деньги, потому что делают низкопробные развлечения, а не искусство. Они не снимают фильмы о важных темах, вопросах, программных установках, о политике, которая вдохновляет подлинных художников. Они производят кашицу — киношный эквивалент детского питания Gerber, — и сами слепы к собственной пустоте. Они потакают идиотам, дуракам, непригодным, тогда как мир должен избавиться от этих бесполезных людей, не потакать им, а избавиться от них.