— Вообще-то, — сказал Франклин, — всё не так просто. По тому, как вы говорите об этом мальчике, я начинаю думать, что он действительно существует и действительно так опасен, как вы утверждаете. Вы всерьёз меня встревожили, и я уже готов рассматривать ваши условия, хотя минуту назад был склонен принять вас за мошенника. Но одних слов о том, что это существо где-то есть, недостаточно. Сто тысяч долларов требуют, чтобы я был уверен, что он действительно существует. Мне нужно убедиться. Сколько ему лет? Откуда он? Почему вы уверены, что можете контролировать его хотя бы сейчас?

Если бы обстоятельства были менее напряжёнными, смотреть, как Капитан дуется, было бы забавно. Жидкие светло-жёлтые волоски, возрастные морщины, разглаженные новым слоем жира, ноги, кажущиеся слишком короткими при такой туше, — он и без того напоминал огромного младенца, а сейчас довершил этот образ пухлой обиженной гримасой. Он сжал и разжал руки, словно искал, чем бы запустить в приступе истерики.

— Я не назову ни имён, ни мест, вообще ничего такого, что вы сможете передать полиции, чтобы использовать против меня или отнять у меня мальчика, прежде чем я с ним закончу. Только голые кости. Вот что вы получите — голые кости его истории. И если после этого вы всё ещё не поверите, что он реален, — да поможет Бог вам и этой девушке.

Как священник черпает мужество в вере, так Капитан нашёл новую силу в злости, которая ударила гейзером у него в сердце и в голове, окрасив лицо мягким пастельным румянцем. Жалобно выпяченная губа сжалась в почти скальпельную линию. Щёки порозовели, но сомкнутые губы остались бескровными. Когда он достаточно овладел яростью, чтобы продолжить, голос его стал наполовину издевательским, наполовину звериным.

— Мне нужны эти деньги. Если я не получу их, вы не получите её. Мой мальчик её заберёт. А может, и не только её.

Я слишком хорошо знала ту версию мира, в которой жил Капитан. В его тёмной вселенной не было «ни радости, ни любви, ни света, ни уверенности, ни мира, ни облегчения боли». Для него не существовало ни правды, ни неправды — только желание и то, что он считал нужным, чтобы это желание исполнить. Единственная наша надежда заключалась в том, чтобы узнать больше подробностей об угрозе, которую он выдвигал, — может быть, выудить из него что-нибудь ненамеренно.

— Убедите меня, что мальчик реален, — сказал Франклин, хотя уже и так верил. — Вы сказали о нём слишком мало. Если бы вы так же продавали мне фильм с таким персонажем, проект меня бы не заинтересовал. Потеря ста тысяч на нашей жизни существенно не скажется, но печальный опыт в кинобизнесе сделал меня особенно чувствительным к афёрам.

И тогда Капитан рассказал всё, что был готов открыть о существе, которое держал под контролем. Он называл мальчика Джеком, хотя это было не его имя. Джек был первым — и единственным — ребёнком фермера и его жены, живших в глухом углу одного из штатов Среднего Запада. Джек родился дома, при помощи повитухи. И родители, и повитуха были поражены видом младенца, но не ужаснулись. Помимо бедности и тяжёлого труда, эти люди были христианами. Они верили, что всё происходит не просто так и что любой ребёнок, как бы он ни выглядел и какими бы ни был отягощён недостатками, заслуживает любви и заботы. Поскольку особенный ребёнок прибавлял матери хлопот, её сестра с мужем — назовём их Сэмом и Сарой — переехали к ним и помогали по хозяйству на ферме. Отец Джека и Сэм при содействии прихожан своей церкви построили для новоприбывших маленький домик.

Через восемь месяцев Сара родила сына — назовём его Бобби. Мальчиков учили дома, они росли вместе и они были лучшими друзьями. Для семьи, как бы странно ни выглядел Джек, он всё равно оставался просто Джеком: не тем, кого надо бояться, а умным мальчиком с чувством юмора, за которое ему порой приходилось извиняться, когда какая-нибудь его проделка заходила слишком далеко. Но поскольку все прочие отшатывались от него с инстинктивным отвращением, в город его никогда не брали; его миром были ферма и лес за ней.

Семья была из фундаменталистов. Джека и Бобби воспитывали в строгой дисциплине и страхе Божьем. В редкие случаи, когда Джек плохо себя вёл, когда в его чувстве юмора вдруг проступала тёмная сторона, когда его ловили на лжи, он раскаивался и плакал. Ему даже не нужно было напоминать, чтобы он просил у Бога прощения: он уходил к себе, оставлял дверь открытой и час или два стоял на коленях, молясь вслух.

Однажды в субботу четверо взрослых поехали в город — за покупками и на обед в кафе. Обычно Бобби ездил с ними. Но на этот раз захотел остаться дома со своим лучшим другом. Когда взрослые вернулись под вечер, Джек был вне себя, весь трясся. Бобби оседлал Лютика, одну из двух семейных лошадей, и поехал кататься. Возвращаясь, он уже подъезжал к конюшне, когда лошадь и его самого напугала гремучая змея. Лютик встал на дыбы, запаниковал и сбросил седока. Теперь лошадь спокойно щипала траву. Змея исчезла. А Бобби был мёртв. Его отбросило на чугунную ручную помпу, стоявшую на бетонной площадке и подававшую воду к конюшне. Он проломил череп о трёхдюймовый носик насоса и умер почти мгновенно.