– Спасибо, что приехали, – сразу дружелюбно начинает она, подходя ближе. – У нас такое случается редко. Обычно, если врачи уходят, они делают это в середине курса или в конце, когда уже проще перестроиться. Но не в самом начале. Честно говоря, я не думала, что всё так обернётся.

Последние слова звучат искренне сочувствующими.

– Я понимаю, – киваю, прекрасно всё осознавая. – Пойдёмте? Не хочу задерживаться, обещала сыну, что оставлю его с няней ненадолго.

Зря я это говорю.

Потому что весь путь до кабинета Людмила расспрашивает меня о сыне: сколько ему лет, спокойный ли он, быстро ли привыкает к людям, любит ли детский сад, кто с ним сидит, когда я работаю. Я отвечаю без особой охоты, коротко, сухо, то и дело перескакивая обратно на пациентку, но мы всё равно каким-то образом возвращаемся к Косте.

На мгновение мне кажется, что она специально всё выведывает о нём, но я паранойю в этих стенах.

Спасает меня только то, что мы наконец доходим до пункта назначения.

В кабинете меня уже ожидает Алина.

При виде меня она неуверенно улыбается и тут же натягивает рукава белой кофты так, что те почти полностью закрывают пальцы. Сегодня она уже переоделась в банальную одежду центра из хлопковых серых штанов и грязно голубой кофты, не такая растрёпанная, как в прошлый раз, но всё ещё бледная, с искусанными губами и тревогой, которая будто проступает сквозь всё её тело.

– Я сама справлюсь, – говорю Людмиле, желая побыть с девушкой наедине.

Женщина колеблется, явно не до конца уверенная, что это хорошая идея, но всё же оставляет нас одних. Дверь за ней закрывается, и вместе с этим спадает напряжение у нас обеих.

Я снова задаю тон нашему разговору, начиная с самого простого:

– Привет. Как ты себя чувствуешь?

Один банальный вопрос и она быстро оттаивает. Начинает рассказывать про своё состояние, о болях внизу живота и что Людмила не нравится ей, как специалист. И со стороны, наверное, кажется, что мы просто мило беседуем.

Но это только на первый взгляд.

Чем дольше я с ней говорю, чем внимательнее слушаю, подбираю подходящее лечение, объясняю, советую уже не только как врач, но и чисто по-человечески, тем сильнее начинаю ею проникаться. И тем глубже втягиваюсь в этот разговор, в её состояние, в её страх. Настолько, что в какой-то момент совершенно не хочу уходить.

Потому что её улыбка будто уговаривает остаться.

Её доверительный взгляд — тоже.

А в конце, когда Алина тихо признаётся, что хочет уйти из центра, потому что боится остальных врачей… мне становится не по себе.

Потому что в какой-то момент неожиданно оказываешься для человека необитаемым островком посреди океана, в котором он давно потерялся. Единственной точкой, за которую он цепляется, чтобы не уйти под воду.

И это не манипуляция, не угроза, не попытка вызвать жалость.

Это просто страх. Чистый, живой, выматывающий страх работать с кем-то другим.

Из кабинета я выхожу опустошённая.

Будто не говорила почти час, а тащила на себе что-то тяжёлое.

А говорят моральная работа не выматывает… Ещё как!

– Как прошло? – Людмила уже ждёт меня у двери кабинета, словно всё это время никуда и не уходила.

– Всё в порядке, – улыбаюсь тяжело. – Я назначила ей самое комфортное лечение из того, что было возможно. И мы немного поговорили. Она согласна походить к психологу и задержится тут ещё на несколько дней.

– Это радует. Вчера она хотела говорить только с вами.

По-прежнему, похоже, хочет.

И я тяжело вздыхаю, пытаясь отвлечься на свои, а не на чужие проблемы. Вскидываю запястье, смотрю на время и прокручиваю в голове обещание сыну, что вернусь домой и мы погуляем.

– Простите, Людмила, мне пора идти. Время поджимает.

Отворачиваюсь и иду по коридору, стараясь не думать об Алине. А не могу. Лезет всё в голову и лезет.

Сколько же ещё девочек помимо неё подвергаются этому ужасу? Сколько сдаются? Сколько боятся и бегут от людей?

Смотрю себе под ноги, прокручивая эти вопросы раз за разом в голове, и не замечаю, как оказываюсь в просторном холле.

И мне, конечно, не везёт.

Снова.

Барсов стоит у стойки и раздаёт какие-то указания двум девушкам-администраторам.

И словно чувствует, что я здесь, смотрю на него. Переводит взгляд на меня, облокачиваясь на стойку регистрации. И словно провожает, напоминая мне о недавних словах.

Иду прямо к нему. Набираю полные лёгкие воздуха и останавливаюсь рядом. Барсов выжидает. Знает, что я подошла к нему не просто так. Не сделала бы это по своей воли.

Но здесь есть причина. И я до сих пор сомневаюсь, что делаю правильно.

Но лучше сделать и жалеть, чем потом жить в угрызениях совести, что могла кому-то помочь, но не сделала этого.

– Я забыла сказать Людмиле, чтобы она сделала мне пропуск, – выговариваю чётко, не колеблясь. – Передашь ей?

И в ту же секунду понимаю, что сама же подписываю себе приговор.