«Какое было твоё самое ужасное выступление?»

— У меня была магия.

Мадам не стала расспрашивать дальше. Она чувствовала, как тяжело Руфусу говорить о прошлом.

— Я тоже была одинока, — мягко продолжила она. — Маленький мальчик, который играл с куклами, не пользовался в деревне большой популярностью. Понятия не имею почему.

Руфус не знал, что ответить. Его взгляд скользнул по бесчисленным автограф-картам, пёстро развешанным вокруг большого освещённого зеркала.

В варьете принято, чтобы артисты, выступавшие там, оставляли на память фотографии и приветствия. Некоторые из тех, кто когда-то оставил свои карточки в гримёрках Mes Amis, уже давно умерли.

— Они кричали мне вслед ужасные вещи, которые я никогда не забуду. Но что я мог с этим сделать? Я ведь такой, какой есть.

Мадам снова села, достала из серебряного портсигара сигарету и закурила.

— Когда-то, на старых ярмарках, люди смеялись над горбунами и карликами. Просто потому, что они были другими, ненормальными. Но со временем это вышло из моды. А смеяться людям всё равно хотелось. И тогда место горбунов заняли мы, педики.

Она с наслаждением затянулась и выпустила дым высоко под потолок старой комнаты.

— Мужик в женском тряпье. Один из этих. Они не говорили этого вслух. Но думали именно так.

— Но ты ведь знала это заранее, — сказал Руфус.

— Таковы были правила. И я их приняла.

Руфус всё ещё смотрел в зеркало, но опустил взгляд, чтобы не видеть бесконечно собственное отражение. Потом всё-таки повернулся к Мадам.

— Каково это — иметь родителей? — тихо спросил он дрогнувшим голосом.

Мадам ненадолго задумалась.

— Знаешь, что меня всегда раздражало? Ещё с детства?

Руфус молчал.

— Что у человека обязательно должно быть всё от кого-то. У мальчика голубые глаза — значит, от отца. Смотрите, как красиво он поёт — это от тёти. Никто не может представить, что у человека могут быть качества, которые принадлежат только ему самому. Которые выражают его собственную личность.

Мадам затушила сигарету в блюдце на маленьком столике рядом и поднялась.

— А что было с твоими родителями? — спросил Руфус.

— Да что тут могло быть? Они выгнали меня из дома, когда мне было шестнадцать.

Руфус уставился на неё с недоверием.

— Почему?

Мадам постаралась не показать, что вот-вот расплачется. И хотя в своём красном платье со слишком глубоким вырезом и с чрезмерным слоем грима она больше напоминала клоуна, чем женщину, ответила с гордым достоинством:

— Я педик, дарлинг. Они, видимо, просто не смогли договориться, от кого мне это досталось. Руфус, не позволяй им тебя разрушить. Ты слишком ценен для этого.

Она положила на столик рядом с блюдцем связку из трёх ключей.

— Завтра у меня встреча в банке. Если я задержусь — откроешь сам, хорошо?

Потом вышла из гримёрки и закрыла за собой дверь.

Когда ритмичный стук её каблуков затих в коридоре, Руфус поднял взгляд к потолку. Табачный дым уже рассеялся, и неприятный запах почти не ощущался в большом помещении.

Давно уже никто не разговаривал с ним так доверительно и без предубеждения.

Невольно он вспомнил девушку, которая когда-то была единственной, кто дружил с ним в школе.

Он снова вздрогнул.

«Какое было твоё самое ужасное выступление?»

— Анне, — вырвалось у него почти бессознательно. На лбу выступил холодный пот. — Пожалуйста, прости меня!

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Mes Amis (фр.) — «Мои друзья»; название варьете, где выступает Руфус.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 16

К восемнадцати годам Руфус весил уже далеко за сто килограммов. Спина болела непрерывно, и заниматься фокусами он почти не мог. Пальцы становились всё менее подвижными, тонкие трюки давались с огромным трудом, а внешний вид изменился настолько сильно, что Руфус больше не хотел выступать даже в домах престарелых или детских садах.

Большую часть времени он проводил в своей тёмной подвальной комнате. Раньше Руфус жил на втором этаже дома, но туда бабушка часто врывалась без стука — растерянная, не понимающая, где находится. В сыром подвале такого не случалось: она боялась спускаться вниз. Поэтому обычно стояла наверху лестницы и звала Руфуса, если ей что-нибудь было нужно.

Когда ловкость пальцев начала ухудшаться, Руфус переключился на другие области иллюзионного искусства. Особенно его увлекла ментальная магия. Здесь дело было не в физической ловкости, а в работе разума. Книги о влиянии на человеческое мышление и о том, как его интерпретировать, он порой проглатывал за один день.

Руфус был очень умён. И тем мучительнее ему было наблюдать, как бабушка всё быстрее теряет рассудок. Он понимал, что она не виновата в своей болезни, но терпеть её поведение с каждым годом становилось всё тяжелее. Раздражение и усталость он давно носил в себе.