–Во-первых, отсюда это невозможно прочесть, а во-вторых, это, похоже, какая-то новая банда, потому что я никогда раньше не слыхала такого названия,—сказала Элис.

–Раньше мы назывались Дисциплинарным судом консистории. Уверен, вы о нём слышали.

–А, ясно. Кучка возомнивших о себе наглецов. Если такие расспросы—всё, на что вы годны, вам требуется начальство поумнее. Так вы со мной закончили? Можно мне назад в мою тёплую уютную камеру?

Кошка-деймон инспектора встала и томно потянулась, выгнув спину. Лежавший у ног Элис Бен в ответ зарычал, а кошка устремила на него злобный взгляд и зашипела.

Бен тут же на неё бросился. Элис знала заранее, что это случится, и была готова: едва лишь кошка отскочила, она обеими руками ухватилась за свой край стола и с силой подбросила его вверх. Инспектор, не успев встать со стула, свалился назад, стол опрокинулся на него, а стул разлетелся на куски.

Он ещё не успел удивлённо вскрикнуть, а Элис с Беном были уже в коридоре, на бегу к лестнице. В её школе были такие же деревянные перила, и она знала, как с их помощью быстро спуститься: нырнуть вниз и, схватившись руками за середину, в один прыжок преодолеть пролёт. За такой трюк её когда-то запирали в школе; теперь она опять под замком, но ненадолго. Преодолев второй пролёт тем же способом, она побежала к выходной двери.

Где-то позади зазвенел звонок, раздались крики, но на первом этаже, похоже, на них было некому отозваться. Они достигли входной двери—и да, она по-прежнему была не заперта!

Они выскочили на улицу. Пикап стоял всего в нескольких ярдах; двое мужчин выгружали оттуда брусчатку. Элис не стала мешкать. Она знала, как управлять этой машиной: Роджер её учил, и за время их недолгого брака она не раз и не два доставляла ему стройматериалы, притворяясь недовольной, но в глубине души счастливая.

Она распахнула дверцу, Бен заскочил внутрь, прыгнул дальше, освобождая водительское кресло—и прежде, чем мужчины успели отреагировать, Элис захлопнула дверь изнутри, включила передачу и втопила педаль. Антарный двигатель резво отреагировал, умчав пикап прочь вместе с вываливающейся из кузова на ходу брусчаткой.

–Эй!—донеслись отдаляющиеся голоса.

–Куда теперь?—спросил Бен, раскачиваясь от чересчур резких движений руля.

–Наружу, как только увидим ворота.

–Так вон же они!

–Где?

–В заборе, справа. За ними лес.

–Ляг на пол!—сказала Элис и резко свернула на заросшую обочину к закрытым воротам.

Удерживая руль левой рукой, правой она прикрыла лицо. Крепкий грузовичок с визгом и грохотом потаранил ворота и встал. Колёса забуксовали, мотор взвыл. Элис бросило вперёд, на руль, но её руки приняли на себя главную часть удара. Быстро переключившись на задний ход, она отъехала от препятствия и вновь рванула вперёд.

В этот раз пикап прорвался. За воротами была заросшая заброшенная дорога. Элис надавила на газ, и Terrier 1500, раскачиваясь, трясясь и подпрыгивая, с Беном, вцепившимся зубами в сиденье, чтоб не выбросило, стал пробираться сквозь ветки и заросли все глубже и глубже в лес.

7. Апельсиновое дерево

Малкольм сидел в полупрозрачной пятнистой тени, отбрасываемой апельсиновым деревом, и читал документы в папке под названием «Ташбулак C/108/OS91», изредка поглядывая на лежащий рядом на столике плоский камень—который по-прежнему ничего ему не говорил.

Он уже получил необходимую медицинскую помощь, поел и чувствовал себя намного лучше. Дерево росло в саду виллы в северном пригороде Алеппо, принадлежавшей местному торговцу алмазами и арендуемой британским консульством. Туда обычно селили вновь прибывших сотрудников или приезжих, пока те не подыщут себе другое жильё. Газарян отвёз туда Малкольма и договорился с сотрудниками консульства; после обеда его должен навестить экономический атташе, который, несомненно, захочет получить ответы на ряд вопросов.

Итак, Малкольм полулежал в длинном кресле под апельсиновым деревом, наслаждаясь тихим шелестом его листьев и золотистым солнечным светом, играющим на страницах папки, и размышлял, что бы ему сказать атташе. Отчасти проблема была в том, что миссия, с которой Оукли-стрит его сюда направила, была не столько экономической, сколько философской; дипломатическая же служба до сих пор не потрудилась ввести должность атташе по философии, так что Малкольму предстоит постараться изо всех сил.

Он пытался делать черновые замётки, но бумага в папке, как назло, оказалась глянцевой: карандаш скользил по ней, почти не оставляя следов. Он ощущал себя на удивление спокойным, пассивным, почти безразличным. Ему уже очень давно не случалось просто сидеть на месте, бездействуя; видимо, чтобы тебя не терзало при этом беспокойство, нужен особый дар… или, возможно, дело было в накатившем на него ощущении необъятной широты мира; в том, что его ум безо всякого принуждения занимала игра солнечных пятен на кресле, окружающий сад, доносящиеся издалека звуки транспорта… Впрочем, отчасти это, конечно же, объяснялось воздействием данных ему врачом лекарств.