Входная дверь представляла собой здоровенный артефакт из английского дуба и была заперта на тройной замок с лондонским засовом, защищающим от ударов ногами. Фигура вышибла его ногой из рамы и внесла Кабала внутрь.

Синтез противоядия от чрезмерно энергичной рег-гуманизации Кабала, замедляющего ее до скорости, которую могла выдержать его конституция, был осуществлен в течение часа или около того, и он был спасен. Восстановление его здоровья, однако, было не таким быстрым. В течение недели он то приходил в сознание, то терял его, бодрствовал редко, но на короткие периоды в течение дня, в течение которых он больше никого не видел. За ним ухаживали, пока он спал в темное время суток, потому что его благодетель не выносил солнца, и, опять же, это было по причинам, которые не имели ничего общего с экономией на увлажняющем креме. Кабала накормили и вымыли, и он едва осознавал это, и воспоминание быстро покинуло его при взгляде в глубокие, нечеловеческие глаза и шепоте.

- Пока нет, Иоганн. Когда ты станешь сильнее.

По мере того, как к Кабалу возвращались силы, он становился ближе к миру яви, и на каком-то глубинном уровне он был рад этому, потому что пыль Страны Грез все еще была на его ногах, и были вещи, которые он был рад оставить там. С другой стороны, его осознание окружающего мира росло, и, хотя ощущение того, что он вернулся в свой собственный дом, а не, скажем, качается на виселице, успокаивало, ноющий разрыв в его памяти между "смертью у столба ворот" и "комфортом под гагачьим пухом" начинал беспокоить его.

Наконец наступил вечер, когда он с трудом открыл глаза и посмотрел на человека, который спас ему жизнь, и этот человек решил, что не станет забирать воспоминание и позволит Иоганну Кабалу снова уснуть, ибо время шло, и могло случиться так, что еще один вечерний сон приведет к гибели мира. Этот человек не очень хотел, чтобы это произошло.

Кабал посмотрел на этого человека, и тот был поражен, и в то же время испытал такое глубокое облегчение, что, когда он заговорил, первое слово было почти рыданием. 

- Ты, - сказал он тонким и слабым от болезни голосом. - Это ты.

- Но... ты мертв...

Его брат, Хорст Кабал, сел на край кровати и посмотрел на него. Он был человеком, который жил, ненадолго умер, стал нежитью, действительно стал очень мертвым, и все же теперь, казалось, снова был нежитью.

- Хммм, - немного неловко согласился он, как будто быть найденным живым (в некотором роде), когда он должен был быть глубоко мертв, было морально равносильно использованию не той ложки за ужином.

Неловкость переросла в неловкую паузу.

- Не могли бы вы... - Хорст на мгновение отвел взгляд, находя что-то завораживающее в рамке для фотографий.

Он снова посмотрел на Кабала.

- Хочешь немного супа, Иоганн?

* * *

Суп - это был куриный — оказался вкусным, хотя в этом не было ничего необычного. Более примечательным было то, что его готовил человек, который был мертв дважды. Когда Иоганн Кабал — инвалид, ставший жертвой какого-то мелкого позора, — сидел прямо в своей постели и медленно потягивал суп, он думал о том, что жизнь - штука непредсказуемая. Если бы прошлые события отличались хотя бы одним фактором, он, вероятно, был бы к этому времени адвокатом, он, вероятно, был бы женат, его отец все еще был бы жив, его мать не отреклась бы от него, а его брат не умирал бы дважды и сейчас не готовил бы ему суп. Было трудно описать его чувства относительно того, как такое могло произойти; ему пришлось довольствоваться словами: "Это забавный старый мир".

Ветер стонал под карнизом дома Кабала, невзрачного трехэтажного строения, распространенного в мелкобуржуазных кантонах, которые можно встретить в большинстве английских городов, и казавшегося неприметным из-за того, что стояло в великолепном уединении на отдаленном склоне холма. Было ясно, что он был построен не там, но механизм, с помощью которого он каким-то образом был перенесен полностью и без повреждений, оставался загадкой как для человека, так и для гражданского проектировщика. За ним располагался небольшой садик на заднем дворе с травянистым бордюром, который требовал внимания, и дровяной сарай, из которого очень время от времени доносилось движение. Перед ним был небольшой заросший розарием сад, в котором прятались и наблюдали крошечные существа фейрийского происхождения, со злыми намерениями и дурными манерами. Сад и дорожка, которая вела от одних из тех ворот высотой по пояс, предназначенных скорее для обозначения границы собственности, чем для того, чтобы представлять собой какую-либо серьезную преграду перед входной дверью дома, были окаймлены низкой каменной стеной, которая представляла собой сопротивление не большее, чем ворота. По правде говоря, в явно несущественных стене и воротах было нечто большее, чем казалось на первый взгляд, и такое положение дел распространялось на большую часть дома и его содержимого.