— А клятвы оборотней такие же, как клятвы вампиров?

Он улыбнулся плутовато.

— Зависит от оборотня.

На этот раз телефон зазвонил. Он посмотрел, кто звонит, и сбросил.

— Извини. Опять Йорген. Мне нужно оставить телефон включённым, чтобы уборщик мог дозвониться. Но слушать Йоргена не хочу.

Я представила, как Йорген в баре для оборотней узнаёт, что Лукаса нет, и буквально исходит пеной.

— Не понимаю, зачем тебе столько драться.

— Чтобы доказать, что я способен быть вожаком. Пропустишь одну ночь — поймаешь на следующей. Это не столько бой, сколько представление. Как будто я фокусник, а мой волк — кролик. Сколько раз я смогу доставать его из шляпы? — Лукас выключил экран телефона. — Чудо, что Уинтер дожил до своих лет, учитывая, что с ним проделывали.

Я подалась вперёд, захваченная рассказом.

— Чего тебе стоит обращение?

— Гордости? Да не особо. Наверняка тебе кто-нибудь из ветеранов, с которыми ты работаешь, уже говорил. — Он посмотрел на меня, а я молча ждала ответа. — Каждое обращение отнимает минуты жизни. Это как черпать со дна песочных часов, что Бог тебе дал, только песчинки высыпаются.

Я раньше не думала об этом в таком ключе, хотя Джина мне что-то объясняла. Теперь всё казалось куда страшнее.

— Оно того стоит?

— В те ночи, когда это не ради показухи, когда ты на воле, такой, каким и должен быть, — да. Не могу представить, как страшно было маленькому Фенрису в больнице: без стаи, не на своём месте. Но там, где ты по-настоящему свой, — это идеально. Ты чувствуешь, что именно для этого и создан. Чувствуешь это подушечками всех своих лап. — Он мотнул подбородком в мою сторону. — А чего тебе стоило стать медсестрой?

— Моё здравомыслие. Три года учёбы. Куча кредитов за обучение.

— Я не про это. Про те моменты, когда ты по-настоящему в деле, когда ты там, в самой гуще.

— Хех. — Я уставилась на дно своей кружки. — Чаще всего по ночам люди ужасно недовольны тобой. Им сообщают новости, которые они не хотят слышать, а ты ничего не можешь с этим поделать. Бывает, ночи напролёт толкаешь умирающих, как валуны вверх по очень крутому склону.

— А каково это, когда всё получается? Когда чувствуешь, что делаешь нужное дело?

Я задумалась.

— Такие моменты случаются не так часто, как хотелось бы. — Последний из них был связан с его дядей, лежавшим на тротуаре, но рассказывать об этом я не собиралась. Ведь порой ты делаешь всё правильно, а итог всё равно выходит плохим. — Когда видишь, что нужно что-то сделать, и понимаешь, что именно ты для этого подходишь, — даже если страшно, — это… хорошо. Правда, вокруг этих моментов всегда куча бумажной работы. И иногда на тебя орут пьяные.

Лукас фыркнул.

— Мой отец был пьяницей.

— Правда?

— Ага. Я так и не понял, что появилось раньше — алкоголь или его сволочизм. Это он мне нос сломал. — Лукас провёл пальцем по вмятине на переносице. — Говорил, что если я обернусь волком, чтобы залечить перелом, он оторвёт мне руку и изобьёт ею же. Я ему верил.

— Сколько тебе тогда было?

— Пятнадцать. Он всегда предпочитал драться со мной в человеческом облике. Говорил, волк сам научится сражаться, когда придёт время, а вот человеческая половина должна пройти тренировку. — Лукас передразнил отцовский голос, и от этого стало только мрачнее. — Мне понадобились годы, чтобы понять: он просто хотел оставаться сильнее меня почти всю мою жизнь.

— Это ужасно.

— Да, было ужасно. После этого я кучу времени провёл в камере предварительного заключения. Он всегда подгадывал день полнолуния, чтобы засадить меня. Думал, что наказывает. А он и не догадывался, что я предпочитал сидеть в тюрьме.

— Лукас… — я поставила кружку на пол и словно начертила в воздухе невидимую линию между нами. — У тебя была непростая жизнь, нет образования, ты не местный. И почему ты вообще должен возглавлять стаю «Глубокий снег»?

— Мне исполнилось положенное количество лет, и я ближайший родственник мужского пола. Так устроена наша система. — Он пожал плечами. — Я лишь удерживаю место, пока Фенрис-младший не достигнет совершеннолетия. Поверь, я этого не хочу.

— Просто не понимаю, почему ты более подходящий кандидат, чем, скажем, Йорген.

— Он укушенный. Он не знает, каково это — быть волком по-настоящему. Он всё ещё скован тем, что сделало его человеком.

— Тогда почему бы не дать им какое-нибудь лекарство, чтобы исцелить Йоргена и остальных? Или они все добровольно на это пошли?

Лукас вытаращил глаза, а потом расхохотался.

— Представляю, как ты допрашиваешь моего дядю. Йорген скажет тебе, что служить моей семье — честь для него: его обратил сам старик. А насчёт «добровольно»… мир полон разных дорог, Эди. — Он подался вперёд, и на миг его голос стал грубым, почти звериным, будто волк на секунду прорвался наружу. — Иногда ты сворачиваешь на одну из них и теряешься в лесу.