— Флешка меня не волнует. Никогда не волновала. — Когда дело касалось моей семьи, моей крови, они получали больше поблажек, чем другие. Флешка содержала информацию обо мне, которая в чужих руках стала бы уликой. — Если моему брату было от этого легче, если это дает моему племяннику чувство безопасности, я не против, чтобы она была у него. Я не причиню ему вреда. Я не дам ему повода использовать ее против меня. Эта жизнь, которую я веду, полна дерьма, от которого мне не сбежать. Я любил своего брата. Я люблю своего племянника, пусть даже он порой действует мне на нервы.

— Почему ты мне не сказал?

— Потому что я знал, что ты попытаешься ее заполучить. — Я покачал головой, ненавидя каждую секунду разговора. Это разрушало то хрупкое чувство, что возникло между мной и Маликом, так и не позволив нашим отношениям перейти ту черту, где его работа на меня становилась чем-то большим. — Это ведь ты все организовал. Проникновения в дом Дексена. Ты заявился в дом Линксов и вломился туда. Ты ошибаешься, если думаешь, что я не знаю о твоих делах. Я даже знал, что Алан жив. Ты не можешь сделать ни шагу, чтобы я этого не увидел. Я позволял всему идти своим чередом, чтобы попытаться понять, какова твоя конечная цель. А потом ты притащил сюда моего сына. — На смену скорби пришел гнев. Мой голос упал до того низкого, смертоносного тона, на который я мог переходить меньше чем за секунду. Дело было уже не только во мне и Малике. Он сам сделал его таким. — Ты приставил пистолет к голове моего единственного ребенка.

— Ради тебя, — поспешно выпалил Малик. Пистолет, который он держал, сильнее вдавился в висок Джордана. — Я сделал это ради тебя. Ради нас. Черт, неужели ты не видишь, как сильно я тебя люблю?

Мне стоило огромных усилий не сломаться окончательно. Слова, которые я так долго жаждал услышать от него, наконец слетели с его губ, но при самых ужасных обстоятельствах.

— Мал, я любил тебя так долго, но у меня было предчувствие, что этот день настанет. Вот почему я никогда ничего не предпринимал в отношении тебя. Я знал, что ты чувствуешь, но держал собственные эмоции под замком.

Я ни одной живой душе не рассказывал, как сильно люблю Малика. Как жажду обнять его, почувствовать, как его сердце бьется под моей ладонью. В Малике увидели бы еще одну слабость, точно такую же, как в моем сыне. Способ добраться до меня, держать меня в плену страха.

— Какой день? — прошептал Малик.

— Когда мне придется выбирать между тобой и моим сыном. Если бы я поддался и позволил себе любить тебя в полную силу, отдался бы тебе, я бы не смог принять решение.

В моей голове не было сомнений по поводу того, что мне придется сделать, пусть это и было подобно тому, как вырвать бьющееся сердце из моей груди.

Раздался судорожный вздох, заставивший меня отвести взгляд от Малика и сына.

— Что? — спросил Алан. — Это прямо как просмотр мыльной оперы. Очень занимательно. Продолжайте.

Мой палец чесался нажать на спусковой крючок. Всадить пулю ему между глаз и наконец покончить с ним. Но пока пистолет оставался прижатым к моему сыну, я не мог этого сделать. Алан был меньшей из моих проблем.

— Я не хочу, чтобы ты выбирал, — сказал Малик, игнорируя Алана и заставляя меня снова посмотреть на него.

— Я дал брату обещание перед его смертью, — сказал я ему. — Примерно тогда же, когда он рассказал мне о флешке. Он попросил меня присматривать за Перри и Джорданом. Не позволить, чтобы с ними что-то случилось. — Это были слова, в которых не было нужды. Я всегда буду оберегать свою кровь. — Ты предал меня, Мал. Ты оставил Алана в живых, когда я велел тебе убить его. Ты притащил сюда Джордана и рискнул его жизнью. Ты направляешь пистолет на моего сына. — Я больше не мог скрывать боль в своих глазах. В них закипели слезы. — Ты сделал мне больно, Мал. — Я сосредоточил взгляд на Джордане и произнес слово, которое он поймет сразу же, как только услышит. — Гусь.

Глаза Джордана округлились, и он обмяк в руках Малика, сползая на пол, так что пистолет больше не был направлен ему в голову. Малик не ожидал такого шага, именно поэтому я и дал Джордану кодовое слово.

Когда Джордан был маленьким, едва доросшим до школы, он, как и большинство детей, обожал игру «Утка, утка, гусь».1 И я использовал это в своих интересах, чтобы помочь защитить его. Я сказал ему, что если я когда-нибудь произнесу слово «гусь» серьезным тоном, он должен упасть и пригнуться. Я повторял это столько раз, сколько потребовалось, пока он не понял, что делать, и не начал действовать на чистом инстинкте, едва я произносил это слово.

Если слово «утка» звучало по телевизору или в разговорах между людьми в моей организации, я смотрел на сына и говорил: «Гусь». Он кивал, понимая, что я имею в виду, и не раскрывая стоявшей за этим причины. Окружающие думали, что мы играем в детскую игру. Даже Малику не сообщали о том, что мы делали. Это было слово, которое однажды должно было спасти Джордану жизнь.