— Элиза, мы закончили с вагонкой, — голос того парня слишком близко. У него нет инстинкта самосохранения.

— Ужин в семь. Не опаздывай, — я целую уголок ее рта, и Элиза наклоняется, ища большего. — Мистер Прораб пусть держит руки при себе. Пока я здесь, я не делюсь. Понятно?

Элиза выходит из оцепенения, вызванного желанием, и когда мои слова доходят до нее, она снова надевает маску, расправляя плечи. Она отталкивает меня и проскальзывает мимо, топая ногами и качая головой.

Удовольствие от того, что я заявляю свои права, так же ново для меня, как и поведение собственнического парня.

Рационально я понимаю, что не должен. Я могу вернуться домой до истечения трех месяцев. Моя мать довольна моим прогрессом, и как бы я ни доверял Джеки, я не хочу оставлять все давление на ней.

Эта сложная нить близости и страсти, которую мы сплетаем, неразумна. Меня тянет к ней, я жажду ее присутствия. Рядом с ней я нормальный человек.Ее прикосновения заставляют меня чувствовать себя живым.Настоящим.Заставляют хотеть того,о чем мне не следует даже мечтать.

Даже мысль о том, чтобы принять дополнительный месяц, доказательство того, что она влияет на мое сознание. Я никогда не колеблюсь, когда дело касается моего долга. И все же я продолжаю смотреть на цветы, которые она нарисовала на календаре в конце дополнительного месяца.

Элиза возвращается домой вечером и переодевается, прежде чем сесть рядом со мной у кухонной стойки. То, что я сказал сегодня, роится в моей голове, но она не заставляет меня говорить, пока мы готовим вместе. Напряжение – это парящий шар энергии между нами. Искра, зажженная месяц назад, теперь слишком велика, чтобы ее игнорировать. Мы не упоминаем об этом, потому что это ведет к вопросам без ответов.

Мы двигаемся друг вокруг друга с естественностью давних партнеров, и эта близость успокаивает мой разум так, что мое сердце трепещет от страха.

Когда ужин готов, она переплетает свои пальцы с моими и ведет меня в спальню. В темной комнате она раздевается сама, а затем молча снимает одежду с меня, не отрывая взгляда.

Она целует меня нежно, пока я не позволяю себе растаять под ее губами. Затем ее ладонь обхватывает меня, и я позволяю ей ласкать меня, пока она не толкает меня на кровать и не направляет к изголовью, а затем медленно начинает двигать бедрами, покрывая меня своим возбуждением. Элиза приподнимает бедра и без колебаний принимает меня одним быстрым движением, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Черт, как же хорошо, — выдыхаю я, притягивая ее к себе, прижимая к груди.

Ее лоб упирается в мой.

— Еще, пожалуйста, — стонет она.

Ее движения ускоряются, и я удерживаю ее за бедра, впиваясь пальцами в кожу. Я преследую ощущение, пузырящееся в пояснице, и прижимаю ее к себе, чтобы контролировать ритм. Ближе. Глубже, пока ее стенки сжимают меня.

Элиза кричит мое имя и дрожит, ее пальцы сжаты в моих волосах. Я прижимаю ее крепче.

Это более интимно, воздух заряжен тем, что мы оба не хотим признавать вслух. Ее дыхание сводит меня с ума, а мои толчки становятся хаотичными, пока я не проваливаюсь в пустоту, шепча слова похвалы в ее волосы, запечатлевая отпечаток ее тела на своих нервных окончаниях.

Элиза мягкая и податливая, лежит на мне, только шелест деревьев и ночные насекомые нарушают тяжелую тишину.

Она медленно поднимает голову из изгиба моей шеи, и ее горячее дыхание скользит над ключицей, по груди и останавливается на верхней части моего шрама, кончики ее пальцев следуют по линии. Это не клиническое прикосновение врача. Я напрягаюсь. Никто другой не касался шрама. Теплые губы касаются его, и это потрясает меня до глубины души. Я не могу осознать, как ее прикосновение приносит удовольствие, которое отзывается в самой моей сути.

— Я ненавижу его, — признаюсь я. — Он напоминает мне, насколько я слаб, — я чувствую себя обнаженным, даже в абсолютно темной комнате, но ее следующие слова лишены осуждения или жалости.

— Он делает тебя похожим на того, кто прошел через ад и вернулся, чтобы рассказать эту историю, — она проводит пальцем по шраму, и это согревает всю мою грудь, окутывая мое сердце коконом. — Если честно, это делает тебя похожим на воина.

Сдавленный смех вырывается из меня, и я говорю глупейшую вещь, не задействуя мозг.

— Тогда останься. Мне нужна принцесса, которую я буду защищать.

Я понимаю, что это ошибка, еще до того, как она напрягается в моих объятиях.

— Это не сказка, Картер, — говорит она мягко, без укора, но дистанция, которую она держит, пронзает меня, даже если я знаю, что она права.

Ночь проносится быстрее, чем я хотел. Я не покидаю ее постель. Зачем мучить себя?

Это просто временно.

На следующее утро кровать пуста, и это оставляет пустоту в моей груди.