Но боль в боку была нестерпимой. Жгло так, точно Томми приложил к телу раскаленное клеймо. Якоб перекатился на спину, рванул полы куртки и прижал ладонь к боку. Свитер пропитался чем-то теплым и липким. Когда он поднес руку к лицу, то наконец осознал случившееся. В темноте кровь казалась черной; несколько капель упали ему прямо на лицо.

Он перевел взгляд с окровавленной ладони на Томми. Тот уже поднялся на ноги и стоял, тяжело дыша и уставившись на него безумными, широко распахнутыми глазами. В неловко вытянутой руке политик держал револьвер — так, словно оружие было раскалено докрасна.

— Ты в меня выстрелил, — с каждым произнесенным словом Якоб чувствовал, как сквозь рану под ребрами толчками уходит кровь.

Томми ничего не ответил. С секунду он просто стоял и хрипел над поверженным Якобом, а потом быстро подобрал дубинку и бросился наутек.

Приподняв голову, Якоб проводил взглядом убегающего политика, пока тот не скрылся между деревьями, после чего бессильно откинулся назад и стал смотреть в небо, истекая кровью.

Облака разошлись, явив взору луну. Тусклое сияние окрасило всё вокруг серебром, и Якоб впервые отчетливо разглядел почти голые кроны деревьев над головой. Были ли это те же самые ветви, на которые он обреченно смотрел, стоя здесь связанным тридцать четыре года назад?

Ветви деревьев напоминали руки. Скрюченные пальцы ведьм, покачивающиеся из стороны в сторону. Веки Якоба полуприкрылись, и колыхание ветвей обрело усыпляющую ритмичность. Теперь они плавно проносились мимо, заставляя его глазные яблоки мелко подергиваться. Одна крона за другой возникали перед глазами и исчезали в мерном ритме, и вот он уже больше не сорокалетний мужчина. Он снова десятилетний мальчик, лежащий на заднем сиденье родительского автомобиля и апатично смотрящий в стекло, мимо которого уплывают назад уличные фонари и деревья.

В тот год родители забрали его из Хельсинге у Асгера и Лизы прямо перед Рождеством.

— Ну что я говорил? — твердил отец, пока они собирали его вещи. — Зато теперь ты раз и навсегда завяжешь со всей этой своей гребаной певческой дурью.

Вышла безобразная сцена — как раз из тех, что отец терпеть не мог. Родителям пришлось с боем вырывать плачущего и кричащего сына из объятий Асгера, волочь по лестнице и силой заталкивать в салон. На обратном пути к парому отец не проронил ни слова, буквально кипя от подавляемой ярости.

— И что нам теперь с ним делать? — процедил он сквозь зубы, когда машина въехала на паром.

Мать попыталась утихомирить его, а Якоб притворился спящим, но даже сквозь сомкнутые веки он чувствовал направленный на него взгляд отца в зеркале заднего вида. Этот взгляд буквально пронзал мальчика насквозь, лишая его последней веры в то, что в мире существует хоть что-то хорошее.

— Да я вполне серьезно, — прошипел отец. — Что прикажешь делать с чудо-ребенком, в котором больше нет ничего чудесного?

Глава 69

Хелена

— Погоди-ка, — Ассад положил руку на предплечье Хелены, и она плавно нажала на тормоз.

Ухабистая лесная дорога, по которой они ехали, вывела их к просторному двору перед двухэтажным зданием. Над парадной дверью красовалась вывеска: «Хейбергсминде». Точнее, когда-то красовалась: буквы «б» и «г» отвалились, да и всё здание выглядело не менее запущенным.

— Клянусь Аллахом, ты была права... Взгляни на номера, — Ассад прищурился, разглядывая две машины, припаркованные в разных концах двора. — Они оба здесь. Якоб на «Пежо», а Томми Эккерт на «Фиате». — Он выбрался из салона и выхватил табельный пистолет.

Хелена провожала его взглядом, пока он приближался к передней дверце «Фиата», держа пистолет обеими руками. Почти сразу Ассад жестом показал, что салон пуст. Хелена въехала во двор и развернула машину капотом к выезду — на случай, если придется спешно уносить ноги.

Стоило погасить фары, как машину плотным синим бархатом обступила темнота. Часы показывали 17:25; до заката оставалось около получаса, но здесь, в глуши, вдали от любых искусственных источников света, видимость не превышала десяти-пятнадцати метров. От этой темени Хелене стало не по себе.

Такой же кромешной была тьма в тот вечер двенадцать лет назад, когда шедшая впереди машина резко затормозила. Хелена даже не успела разглядеть водителя, как грохнул первый выстрел, и на нее градом посыпались острые, как снежинки, осколки стекла.

Всё последующее она помнила лишь смутными отрывками. Должно быть, она переползла на заднее сиденье и выбралась наружу через заднюю дверцу, но в памяти это не отложилось. За те две или три минуты, за которые незнакомец полностью разрушил ее жизнь, у нее в голове не пронеслось ни одной осознанной мысли. Тело подчинялось чистым инстинктам. Она вытащила Жужу из салона и закрыла ее собой, будто они были единым целым — это она понимала отчетливо. Но сейчас в памяти жил лишь дикий страх, когда они лежали на земле, а над ними черной глыбой навис убийца. Хелена помнила его темный силуэт на фоне еще более черного ночного неба. Ужас, охвативший ее, когда он прицелился, и она навалилась на Жужу. И дикую боль, когда пуля вошла ей в спину.