Томми растерялся. — Но ведь кому-то от этого становится легче. Премьер-министр вон извинялся перед самыми разными людьми, пострадавшими в детстве, так что...

— Избавь меня от этой политической брехни! — Якоб с силой топнул по доскам причала. — У тебя был единственный реальный шанс попросить прощения... тридцать четыре года назад, в кабинете Оле Хорстена.

Томми недоуменно уставился на него: — Я не помню...

— Не помнишь? — Якоб смерил его взглядом. Он ожидал от Эккерта определенного высокомерия, но его притворное неведение откровенно бесило. — Тебя вызвали к Хорстену в кабинет. Он прямо спросил тебя, что стряслось той ночью здесь, в Хейбергсминде. И что ты ответил?

Томми лишь испуганно замотал головой.

— Ты сказал: «Мне об этом ничего не известно». Ты сидел рядом со мной! Ты мог меня спасти, я бы остался в хоровой школе, меня бы лечили, прооперировали, назначили физиотерапию — скажи ты тогда правду. Прояви ты хоть каплю твердости! Но что сделал ты? — Горло у Якоба нещадно болело. Говорить взахлеб, срываясь на шипение, было всё равно что драть голосовые связки наждачной бумагой.

Томми растерянно всматривался в лицо Якоба, словно надеялся найти ответ там. Но затем снова уставился под ноги.

— Вот именно, — кивнул Якоб. — Ты нагло соврал Хорстену в лицо. Прямо там ты и подписал мне смертный приговор.

— Всё было не так... — Томми осекся, стоило Якобу подойти ближе. Политик был на полголовы ниже соперника.

— Ты хоть представляешь, каково это — в десятилетнем возрасте видеть, как рушится твоё будущее? — Якоб сделал еще шаг вперед, доски под ними натужно заскрипели. — Понимаешь ли ты, каково ребенку осознать, что рай, в который он попал, кишит такими гадюками, как ты? Каково это — в десять лет лишиться единственного, в чем был смысл твоей жизни? Видеть, как все вокруг, и взрослые, и дети, сговорились против тебя одного?

Томми вздрагивал, точно от ударов, на каждом слове. Он попятился. Позади него оставалось всего полметра настила. — Я просто пытался выжить, — выдавил он.

— Чего? — фыркнул Якоб. Что за бред еще? Выжить?

— Я ненавидел эту школу! — Томми судорожно сглотнул. — О Лаврентии мечтал мой отец, не я. Мечтал вращаться в элитных кругах, водить знакомство с богатыми и влиятельными родителями других учеников. А я это всё ненавидел... соперничество, муштру, пение, абсолютно всё! Каждый божий день, каждый час в этой школе пожирал меня изнутри. — Он вскинул голову; пот покрывал его лицо сплошной блестящей маской. — Если бы я не ответил Хорстену так, как ответил, то следующим на твоем месте оказался бы я.

— Вот как. Значит, твоя стратегия выживания состояла в том, чтобы топить слабого? Начинаю понимать, почему ты стал политиком.

Томми лихорадочно замотал головой: — Но ведь это не я придумал уволочь тебя в лес той ночью! Это была идея Конрада. И Коре! — Вдруг его взгляд сделался диким. — Коре мертв.

Якоб уставился на него: — Мертв?

— Несчастный случай. Он заварил всю ту кашу, а теперь мертв. Это случилось вчера. Я ударил его, и он умер. — Голос Томми звучал пугающе монотонно; он попытался поймать взгляд Якоба. — Так что мы на одной стороне, Якоб. Мы в одной лодке, ты и я, неужели ты не понимаешь...

Якоб презрительно фыркнул: — В одной лодке? Это ты на меня мочился. И шмотки мои в воду швырял. Это был ты, Томми!

Томми шумно сглотнул. — Да неужели ты не понимаешь?! Сдай я их тогда, меня бы ждала та же участь. Я стал бы изгоем. Мой отец стал бы изгоем. Его бы пустили по миру. Он ведь назанимал денег у половины родителей из нашей школы, так что мы...

— Ты ничтожный трус, — Якоб жестко чеканил каждое слово. — Тебе следовало ответить за свои поступки. Тогда сегодня мы бы здесь не стояли.

Томми занервничал, переминаясь с ноги на ногу. — Да черт с ним, прошло больше тридцати лет! Мы были детьми! Я этого почти не помню. Тогда я был совсем другим человеком.

Якоб покачал головой. У него вырвался тяжелый вздох, похожий на короткий смешок: честно говоря, стоящий перед ним человек в своем упорном самооправдании выглядел просто комично. Жалкое, убогое подобие мужчины. — То есть ты сейчас стоишь передо мной и заявляешь, будто содеянное тобой тогда не имеет никакого отношения к твоему характеру? Будто это не сама суть твоей натуры? — спросил он.

— Да я был совсем мал, черт бы тебя побрал! — закричал Томми, но Якоб его словно не слышал: — И ты пытаешься меня убедить, будто чудесным образом изжил в себе трусость? Будто, повзрослев, научился отвечать за свои дела?

— Разумеется! — Томми посмотрел на него так, словно они говорили на разных языках. — Люди ведь взрослеют. Не просто же так в нашей стране детей не привлекают к уголовной ответственности. Нельзя требовать от ребенка отвечать за свои поступки наравне со взрослым!

— Думаешь, Мира с этим согласилась бы?

Томми отпрянул, словно от удара. Его слегка пошатнуло.