— Этот мир должен, блядь, измениться, — резко бросила я. — Киира не пережила бы этого. Чёрт возьми, и я не пережила бы этого, если бы вы не решили, какой нам позволено иметь жизнь! Если бы вы не скрывали нас под видом безопасности. Если бы вы не учили мужчин смотреть на нас как на собственность, а потом не наказывали нас за раны, которые они нам нанесли.

Яд сочился из каждого слова.

Моя грудь тяжело вздымалась от ярости моей тирады.

— Женщин заставляют ложиться в постель с похотливыми мужчинами, вступать в браки, которых мы не выбирали, рожать детей, которых мы не просили, а когда мы сопротивляемся, нас клеймят падшими — отвергают, отрекаются от нас, уничтожают. Молчание, которое нас вынуждают терпеть, удушает. Киира родилась аристократкой, а я возвысилась через брак, но это ничего не изменило. С нами всё равно обращаются как с племенными питомцами — нас ошейниками приковывают к вашей версии веры, выставляют напоказ ради чужого одобрения, держат на поводке эго мужчин, которые нас присвоили.

Я отпустила Кииру и направилась прямо к чёртову Кралу.

— Вы не просто скрыли наши тела. Вы научили весь мир считать наше подчинение священным.

К моему потрясению, Ксаннирин встретил мой яростный взгляд тем, что очень походило на сожаление.

Рокат заговорил снова, и его хриплый голос был едва громче шёпота.

— Мы зашли слишком далеко. Ты вообще понимаешь, какое давление возложил и на меня? Понимаешь всё, чем я пожертвовал, чтобы Ангелы не продвинулись дальше Устляка на территорию Демонов?

Ксаннирин перевёл внимание на мою истинную пару, как и все мы.

— Очевидно, нет.

Эти слова были острее клинка.

И вот он, тот самый Крал, которого я знала.

— Раз уж ты позволил пятидесяти тысячам солдат погибнуть из-за Ассирии. Наверняка всё, что в ней такого особенного, не сводится к тому, что она здесь рассказывает нам, как нужно менять общество? Какая, мать её, от этого польза? Я думал, она хотя бы окажется каким-то оружием, которое поможет тебе победить. А вместо этого она помогает нам проигрывать.

Киира сорвалась первой; её голос прорезал воздух прежде, чем мы с Рокатом успели отреагировать.

— Следи за тем, как говоришь об истинной паре нашего кузена. Если ты не прекратишь нести эту чушь, я выйду отсюда и расскажу миру, что мы сделали, Ксаннирин. Становится всё очевиднее, что ты больше не испытываешь никакого уважения к женщинам, и я этого терпеть не буду.

Его губы сжались в тонкую линию, пока он смотрел на нас всех.

— Меня это не устраивает.

— Тогда позволь показать тебе, какие ещё страдания произошли от твоего имени, и, возможно, тогда ты хотя бы на одну ебаную секунду оценишь, что мы сделали ради тебя.

Рокат начал расстёгивать тунику и стянул её через голову. Бросив её на пол, он повернулся, показывая шрамы, которые я знала слишком хорошо.

— Здесь, — он указал на место на рёбрах, покрытое более плотными чернилами, чем остальные, — мне попала стрела. Она едва не пробила лёгкие. Я сражался три часа с ней, застрявшей у меня в боку. А здесь, — он повернулся к нам спиной и указал на место чуть выше тазовой кости, — Ангел всадил в меня кинжал, пока я отбивался ещё от четверых перед собой.

Печаль осела в моих костях, пока Рокат перечислял бесчисленные случаи, когда был на волосок от смерти.

Конечно, я знала, что он никогда не щадил себя в бою, но это?..

Это полоснуло по моему сердцу совершенно по-новому.

Рокат перевернул ладони вверх и вытянул их вперёд, одну к Ксаннирину, другую к Киире, чтобы они могли увидеть. Центры ладоней украшали белые шрамы от каждого из кольев, которыми Заф пригвоздил его к земле.

Киира резко втянула воздух и подалась вперёд.

Осторожно она потянулась к одной из его ладоней, проводя пальцем по сморщенной рубцовой коже.

— Заф пригвоздил меня к земле кольями, пока вырезал всех моих солдат. Их крики эхом звучат в моих снах, когда мне всё же удаётся уснуть. Годами моя жизнь состояла лишь из смерти и крови. Моё тело, мой разум, моя душа впитали всё это и направили в то, что я умею лучше всего: убивать. Ярость внутри меня до сих пор горит. Но я хочу, чтобы ты хоть раз, мать твою, признал то, что я делаю ради тебя, Ксаннирин, — процедил он, сжимая пальцы в кулаки и скрывая шрамы. — И не смей говорить мне, что я не способен защитить свою истинную пару. Или что я не должен уделять ей ни секунды своего времени. И если ты когда-нибудь снова снизойдёшь до того, чтобы сообщить другим место, где она уязвима, я оторву тебе яйца.

Ксаннирин выдохнул долго и медленно.

Напряжение ушло из его плеч, пока он переводил взгляд с одного из нас на другого.

Неужели он наконец начал понимать?

Он открыл рот, чтобы заговорить, затем снова закрыл его. Проведя рукой по спутанным волосам, он снял кожаный ремешок, удерживающий их. Никто не произнёс ни слова, пока он заново собирал волосы.