Рокси выхватывает позолоченную зажигалку из пачки сигарет Глории. Откидывает крышку и резко крутит колёсико, высекая пламя.

— Ты с ума сошла?! Тебе это с рук не сойдет, Роксанна! — визжит она.

— Сожги всё на хер, детка, — подбадриваю я.

Губа Рокси кривится в хищной улыбке, когда она смотрит на Глорию.

— Видишь ли, мама, фишка денег —настоящих денег — в том, что они покупают власть. У меня есть адвокаты. А у тебя есть только ленивый ёбарь и дом, купленный на страховку твоего убитого мужа. Не думаю, что копов будет сложно убедить в том, что ты вырубилась по пьяни с непотушенной сигаретой.

У той отвисает челюсть.

— Ты бы не посмела...

Рокси кивает.

— И если ты хоть пикнешь в мою сторону или в сторону Панка, я выдвину против тебя обвинения. У меня есть доказательства всех твоих переводов с моего счёта. Семь штук баксов — это тяжкое преступление. В тюрьме водку не дают, мама. Хотя еда там наверняка лучше, чем то дерьмо, которое ты пытаешься готовить.

Смех вырывается из моей груди. Никогда ещё я не гордился своей девочкой так сильно, и никогда она не заводила меня так, как сейчас. Мне хочется трахнуть её прямо у стены, пока всё вокруг нас будет полыхать синим пламенем.

— Пора. Уходим отсюда, детка, — поторапливаю её.

Глория вскрикивает, когда Рокси бросает зажигалку. Пламя змейкой проносится по пушистому ковру, устремляясь к шторам быстрее, чем я ожидал. Я хватаю Рокси за запястье и тащу к выходу.

— Быстрее, любовь моя. Тут всё сейчас, блядь, взлетит на воздух! — кричу я сквозь вопли Глории. На ходу я подхватываю дорожную сумку, которую Рокси оставила у двери.

Завожу мотор и с пробуксовкой срываюсь с места ещё до того, как пламя становится заметно с дороги. В зеркале заднего вида — только дым. Густой чёрный дым.

— Как думаешь, они поймут, что это были мы? — Рокси забивается в угол пассажирского сиденья, скрестив руки на груди и глядя в окно.

Я кладу руку на её бедро, едва сдерживая пожирающий меня голод.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться, любовь моя. Мы будем на свободе. Обещаю.

И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы никто и никогда больше не встал между нами.

— Я всё вспомнила. Как только увидела тебя над Эрлом… с памяти будто сорвали замок. Всё хлынуло сплошным потоком. Мне тошно от мысли, что я снова жила под её крышей. После того как мы убили Хэнка, я пообещала себе, что никогда сюда не вернусь.

— Ты думала, что у тебя нет выбора. Это не твоя вина. Я позабочусь о тебе, малышка. Как и всегда. Закрой глаза и отдохни. Когда ты проснёшься, мы будем уже дома.

Я протягиваю руку, и она, не колеблясь, придвигается ближе. Устраивается поудобнее у моего бока и кладёт голову мне на плечо.

— Я так по тебе скучала, Панк, — шепчет она.

— Ты даже не представляешь, как сильно я по тебе скучал, моя девочка.

Шторм, бушевавший внутри, наконец затихает, сменяясь полным штилем. Я еду всю ночь напролёт без остановок. Просто слушаю звук её дыхания у меня на груди.

— Хорошая девочка. Да. Вот так. Не двигайся. — Я подкладываю подушку под живот Рокси и тяну её бёдра вверх. Ложбинка между её ног — это рай. Священное место. И оно принадлежит мне.

— Панк, — тяжело дышит она, — полегче со мной.

Я провожу рукой по её ложбинке, втирая смазку в нежную кожу, пробираясь к её узкому колечку.

— Ш-ш-ш, я сделаю тебе так охеренно приятно. — Я обильно размазываю смазку по своему члену, а затем медленно, по миллиметру, толкаю головку в её задницу. — М-м-м, блядь. Ну и горячо внутри тебя, детка. — У меня перехватывает дыхание, когда я проскальзываю глубже. — О да. Растягивайся ради меня, блядь.

Её всхлипы переходят в томное, дикое мурлыканье, словно у кошки во время течки.

— Не думаю, что он влезет. Блядь.

Я массирую её ягодицы, толкаясь вперёд.

— Предоставь это мне, малышка. Просто дыши и расслабься ради меня.

Из её горла вырывается сдавленный крик, она дёргает бёдрами:

— О-о, блядь. Я чувствую, как ты пульсируешь.

Делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Она такая узкая, что я мог бы кончить прямо сейчас. Я замираю, давая ей привыкнуть к моему размеру.

— Рокси… блядь. Я тебя уничтожу.

Она стонет, когда я вхожу ещё на пару сантиметров.

— О Господи.

Я просовываю руку под неё и зажимаю клитор, толкаюсь до самого конца.

— Да, умоляй меня. Умоляй о пощаде.

Из её груди вырывается глубокий гортанный крик, стоит мне мощным толчком войти в неё на всю длину.

— Панк, пожалуйста…

Похороненный глубоко внутри неё, я на мгновение застываю. — Моя хорошая девочка. Моя красивая маленькая шлюшка. Ты так хорошо меня принимаешь. — Я вращаю бёдрами, вжимаясь в неё. — М-м-м, блядь, какая же ты узкая и тёплая.

Она оглядывается через плечо. И когда наши взгляды встречаются, то что-то меняется. Её взор дикий, первобытный, голодный.

— Никакой пощады, — шепчет она.