Парень взглянул на его руку, лежащую на пистолете, затем повернулся и сделал, как ему было велено, положив нож и доску перед собой.

- Хорошо, вот что мы сделаем. Ты ведь правша, верно? Так я и думал.

- Итак, опусти на доску правую руку ладонью вверх - это важно, ладонью вверх - и раздвинь пальцы. Затем я возьму вот этот нож, который, как я заметил, ты держишь в хорошем состоянии, он острый - очень хорошо Роберт - и буду тыкать им между твоими пальцами. Сначала медленно, потом, может быть, немного быстрее. Не слишком быстро, не волнуйся. Поверь мне, у меня это хорошо получается. Правда. Но если я промахнусь, даже если это будет малейший порез, малейшая царапина, ты оставишь банку себе. Если я не промахнусь - банка моя. Справедливо? Конечно. Сейчас тебе нужно не двигаться.

- О, Боже.

- Кончай с этим "о, Боже", Роберт. Попробуй быть мужчиной, черт возьми. Или просто помни, что у меня пистолет, как тебе удобнее. Хорошо. Раздвинь пальцы.

Парень поднял очки на нос. Они снова сползли вниз. Затем он глубоко вздохнул, задержал дыхание и положил ладонь на доску.

Он взял нож большим пальцем с одной стороны и указательным и средним пальцами с другой и, как и обещал, начал медленно.

Стук! Стук! Стук!

Затем ускорил темп, и удары стали громче, потому что сила удара увеличилась, и он действительно был хорош в этом, черт, он был очень хорош.

Стук-стук-стук-стук! - а парнишка продолжал говорить: "О Боже, о Боже". Боб был теперь христианином до мозга костей и знал, что для бедного Боба это будет продолжаться вечно, целую вечность, и когда он, наконец, устал пугать парня, прижал кожу между большим и указательным пальцами к разделочной доске так, что парень ахнул, а он сказал:

- Не кричи, Боб, что бы ни случилось, не смей, блядь, кричать.

И Боб не закричал. Боб терпел, как и ожидалось.

Он просто стоял, тяжело дыша, опираясь левым локтем о барную стойку, борясь с болью и, вероятно, на дрожащих ногах, и смотрел на растущее пятно крови между пальцами. Он сунул руку в карман, достал конверт и вскрыл его. Разорвал его с одной стороны и высыпал столовую ложку талька прямо Бобу в лицо.

Боб выглядел удивленным. Он моргал, сбитый с толку.

- Сибирская язва, Боб, - сказал он. - Настоящая, обещаю.

Он взял пакет с деньгами. Вынул из карманов куртки четыре пары свернутых носков, развернул их и разложил поверх денег.

Как будто он только что постирал белье.

- Постарайся какое-то время не дышать, Боб, иди умойся. Эта дрянь проникнет прямо в твои легкие. И ты знаешь, что будет потом. Банка твоя. Ты выиграл ее честно и справедливо. Береги себя. И если ты думаешь, что я плохо с тобой обошелся, а я очень надеюсь, что это не так, то ты бы видел, что я делаю с дамами, черт возьми.

Неважно, поверил ли парнишка ему насчет сибирской язвы, но он был уверен, что у того будет как минимум неприятный момент, учитывая, каким стал город в наши дни.

Он открыл замок, посмотрел направо и налево, бросил ключи в водосточную канаву и, сняв перчатки, вышел за дверь.

Клэр потребовалось некоторое время, чтобы, наконец, набраться решимости и мужества, и Барбара чувствовала то же самое. Поэтому они решили сделать это вместе, и это помогло.

Они стояли перед выходом из метро на Чемберс-стрит в необычно теплый солнечный день вместе с тридцатью другими людьми, рассредоточенными по кварталу, и смотрели из-за полицейских заграждений на далекий участок неба, где всего полтора месяца назад стояли Башни-близнецы.

Запах был резким, сырым, принесенным северным ветром. Он давил на горло. Перегретый металл, плавящийся пластик и что-то еще.

Что-то, о чем она не хотела думать.

Она никогда особо не любила Торговый центр. Он всегда казался ей высокомерным, бездушным, огромным самодовольным храмом денег и власти.

А теперь и она, и Барбара тихо плакали.

Обо всех погибших

В последнее время она много плакала.

Она не знала никого из тех, кто погиб здесь.

Но почему-то ей казалось, что она знала их всех.

Она посмотрела в ярко-голубое небо, омраченное шлейфами бледно-желтого дыма, и повернулась к людям.

Она никогда не видела столько опечаленных лиц.

Пожилые, молодые и даже дети - настолько маленькие, что, по ее мнению, они не должны были даже знать об этом, не говоря уже о том, чтобы стоять здесь, они не должны были расти в условиях, вызванных этим событием. Это было неправильно. Женщина в джинсах и футболке с надписью "Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК - ЕЩЕ БОЛЬШЕ" вытирала непрерывный поток слез. Мужчина с портфелем не обращал на это внимания.

Она не увидела ни одной улыбки.

- Пойдем, - сказала она.