Скотч может так на меня действовать.

У меня была работа, которая обычно доставляла мне удовольствие - хотя, видит Бог, не всегда, - и которая давала мне больше свободы, чем было у большинства людей, и более чем достаточный доход. У меня была умная, красивая женщина, которая любила меня, но, честно говоря, я на протяжении многих лет не обращал внимания на ее материальные потребности. У меня было здоровье и приличная энергия. У меня была любимая мать за семьдесят, постепенно теряющая зрение из-за пигментного ретинита в пригороде Нью-Джерси, которая видела мир словно через трубочку для напитков, но просила меня лишь иногда навещать ее и ее пса Бо и присылать открытки в ее коллекцию.

У меня были люди, которые тепло принимали меня по всему миру, но лишь немногие из них делали это искренне, не смотря на меня с некоторым подозрением, а в некоторых случаях и с откровенным страхом.

Я обдумывал все это. И я задумался о своей полезности в целом.

Через несколько лет, когда компьютеры все больше и больше будут проникать в каждый уголок земли - причем в режиме реального времени, - возможно, людей, подобных мне, можно будет полностью устранить. Или, по крайней мере, сократить их число до абсолютного минимума. Я чувствовал, что каким-то образом стал почти абстрактным - как будто, подобно ветряным мельницам, моя первоначальная функция, возможно, давно прекратила свое существование и теперь носила скорее декоративный и даже метафорический характер. Я был другом, знакомым, бойфрендом, сыном, автором статей о путешествиях.

Я был торговой маркой, ярлыком.

Я встал и пошел искать тихий бар, где еще звучали настоящие греческие гитары на кассете или CD-плеере, и к тому времени, как я нашел такой бар на холмах, было уже поздно, а когда я выпил две или три порции "Метаксы", было еще позже. Я приятно заблудился, как это часто бывает в извилистом лабиринте улиц Миконоса даже после многих посещений, и был приятно опьянен. Я бродил по острову без спешки, хорошо проводя время. Если бы я продолжал спускаться по склону в сторону порта, то, в конце концов, нашел бы свою комнату.

Преступность на Миконосе не была проблемой, как и то, что я был один.

По крайней мере, пока не увидел собаку.

Я завернул за угол, и она заставила меня застыть на месте.

Пес смотрел на меня с низкой каменной ступеньки, примерно в двадцати пяти футах от меня. Если тогда, в Нью-Йорке, у меня было ощущение мгновенной симпатии Аристофана, то сейчас у меня было совершенно противоположное чувство.

Этот пес возненавидел меня с первого взгляда.

А может, он ненавидел звук моих шагов или мой запах.

Потому что зрение у него явно было очень слабое. Катаракты на обоих глазах тускло мерцали в свете, падающем с крыльца. На мгновение я глупо подумал о статуях слепого Гомера. О глазах, плоских и пустых. О глазах, которые могли смотреть вечно.

В "Илиаде" собаки пожирали тела павших троянцев.

И точно так же, как я знал, что владелец Аристофана заговорит со мной и прикоснется ко мне в тот день, я знал, что у нас с этой собакой будет свой разговор.

Пес медленно встал, не сводя с меня глаз, и если животное может встать угрожающе, то именно это он и сделал. Он словно вырос из самого камня, как какая-то уродливая черная горгулья, ожившая с уже оскаленными зубами.

Он не был огромным, но и не был каким-нибудь кокер-спаниелем. Примерно три фута длиной от носа до хвоста. Такой тощий, что можно было пересчитать ребра. Шерсть у него была тонкая и короткая, неровная, тусклая и грязная. Вдоль позвоночника стояла дыбом.

Когда пес начал двигаться, я медленно засунул руки в карманы джинсов и стал ждать. Он не столько шел ко мне, сколько скользил в мою сторону. Как будто воздух между нами был густым, как грязь. Его когти на каменной дорожке не издавали ни звука. Слышно было только низкое, тихое рычание.

Наверное, я ожидал, что в какой-то момент он остановится, приготовится прыгнуть на меня или побежит на меня, и тогда я вытащу руки из карманов, и отступлю назад, чтобы, как я мог только надеяться, нанести ему хороший сильный удар ногой.

Но он не сделал ни того, ни другого.

Он просто продолжал приближаться. Пока я мог бы наклониться и погладить его покрытую шрамами голову со спутанной шерстью. Что было бы очень хорошим способом лишиться руки по запястье. А он смотрел на меня, даже не моргнув. Рычание стало громче, как и пульс, стучащий в моих ушах.

Затем он открыл пасть.

И очень осторожно и целенаправленно укусил.