Дорога домой петляла среди созревших ячменных полей. Золотые колосья шелестели под ветром, а воздух был наполнен запахом земли и спелого зерна. Над низкими холмами ещё стелился утренний туман. На мгновение казалось, будто война наконец осталась позади.

Но потом я вспомнил мать.

В памяти всплыли вчерашние слова. Наш спор. Моя злость. То, как я бросил ей в лицо её прошлое. Я требовал сказать, кем был мой отец, а когда она отказалась, ответил ей жестокостью. Я говорил о её выборе. О её работе. О жизни, которую ей пришлось прожить одной. Мне нужна была правда, а вместо этого я причинил ей боль.

Мне следовало подождать.

Мне следовало её выслушать.

Когда я снова её увижу, я попрошу прощения. Скажу, что был неправ. Скажу, что готов ждать столько, сколько потребуется, пока она сама не сможет назвать имя моего отца.

Она заслуживала терпения.

Не гнева.

Эта мысль немного успокоила меня, когда сквозь утреннюю дымку показался наш дом.

Я был уверен, что всё ещё можно исправить.

Но в следующий миг внутри всё оборвалось.

Что-то было не так.

Дверь стояла распахнутой.

Разбитой.

Она была расколота посередине, словно кто-то выбил её топором.

Я остановился.

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

За спиной всё так же шумело море.

Впереди стояла мёртвая тишина.

— Мама… — слетело с моих губ.

Я сорвался с места.

Сандалии скользили по утоптанной земле. Солёный ветер обжигал лёгкие. Сердце колотилось так сильно, что его удары заглушали всё вокруг.

Я влетел в дом.

И увидел её.

Мама лежала на глиняном полу.

Под её телом растеклась густая тёмная лужа крови, впитавшаяся в тростниковые циновки. Воздух был тяжёлым от запаха железа. Её рука была вытянута к двери, пальцы застыли полусогнутыми, словно она пыталась дотянуться до выхода. Голова была слегка повернута набок. Глаза полуоткрыты. Губы приоткрыты, будто последний вдох так и не успел превратиться в слова.

Я застыл.

А потом внутри меня всё рухнуло.

Я упал на колени.

Я не почувствовал боли.

Звук, вырвавшийся из моей груди, не был словом. Даже человеческим его нельзя было назвать. Хриплый, рваный, он поднялся из того места, где больше не существовало языка.

Я пополз к ней.

Глина впивалась в ладони, кровь скользила под пальцами. Когда я поднял её на руки, её тело безвольно обмякло, словно вода, вылившаяся из разбитого кувшина.

— Мама…

Это слово едва сорвалось с моих губ.

— Нет… Нет… пожалуйста…

Её волосы всё ещё пахли жасминовым маслом, дымом домашнего очага и домом.

Я уткнулся в них лицом, отчаянно пытаясь сохранить этот запах, удержать хоть что-то от неё.

Но кожа уже стала холодной.

И она больше не отвечала.

Именно тогда чувство вины разорвало меня изнутри.

Я так и не попросил прощения.

Ни за свою злость.

Ни за слова, которые бросил ей вчера.

Ни за то, что позволил гордости победить терпение.

Я думал, что ещё успею всё исправить.

Думал, что боги подарят мне ещё один день.

Но они не подарили.

Дом будто покачнулся вокруг меня.

Стены словно начали сдвигаться.

За распахнутой дверью шумело море — спокойно, равнодушно, словно насмехаясь над каждым моим вдохом.

Позади меня в дом вбежали Амара и Сальваторе.

Первой остановилась Амара.

— О боги… — выдохнула она дрогнувшим голосом. — Нет… Только не это…

Она опустилась рядом со мной. Подол её льняной туники коснулся пропитанной кровью циновки. Дрожащими пальцами она осторожно убрала волосы с лица моей матери, а затем бережно закрыла ей глаза.

— Пусть боги примут её без страданий, — тихо прошептала она. — Пусть её душа обретёт покой среди звёзд.

Её слова окончательно сломали меня.

Я склонился над матерью и прижался своим лбом к её лбу.

— Прости меня… — прошептал я. — Мне нужно было подождать. Нужно было проявить терпение. Я всего лишь хотел узнать правду… а теперь тебя больше нет.

Голос сорвался.

— Кто мог сделать это с тобой?.. За что?..

Рыдания сотрясали всё моё тело, оставляя внутри только пустоту.

Амара осторожно положила ладонь мне на спину.

— Мне так жаль, Лазарус, — прошептала она.

Но сожаление ничего не меняло.

Оно не возвращало дыхание в холодные лёгкие.

Не заставляло кровь снова течь по жилам.

Боль разрывала меня без всякой пощады.

Казалось, грудную клетку вскрыли, рёбра разломали, оставив сердце без защиты. Она провела меня через всю мою жизнь. Отдала мне всё, что у неё было. А теперь передо мной лежало лишь её остывающее тело на глиняном полу.

Перед глазами всё расплывалось от слёз и ярости.

Наш дом осквернили.

Мою мать убили.

Внутри меня всё разрывалось на части.

Сальваторе опустился рядом со мной. По его грязному лицу текли слёзы, челюсти были стиснуты так сильно, что на скулах заходили желваки.