Он уже бывал в Праге — много десятилетий назад, когда ещё существовал железный занавес, а сам он был школьником. С одним только железнодорожным билетом и рюкзаком он провёл две ночи в молодёжной гостинице, а потом отправился дальше, в Братиславу.

Господи, как он мог это забыть?

Слишком много событий и ударов судьбы завалили это воспоминание, будто он запихнул своё прошлое в сундук на чердаке и запер крышку. Но теперь шурупы один за другим со скрипом выворачивались из трухлявого дерева.

— Что с вами? — спросила Микаэла.

— Ничего, — буркнул он.

Пуласки поставил машину на подземной парковке рядом с отелем «Вентана» в пражском Старом городе; там они взяли два номера на верхнем этаже.

Интерьер отеля был современным. Кондиционер, мини-бар, плоский экран в номере — всё высшего класса. «Добро пожаловать в Прагу, господин Пуласки», — значилось на экране, и это окончательно отогнало его приступ меланхолии.

Он выключил телевизор и подошёл к окну.

Отсюда открывался вид на Староместскую площадь, обрамлённую достопримечательностями и зданиями всех эпох, с самой разной лепниной. Мелкий дождь смачивал булыжную мостовую. Всего в одном переулке начиналась пешеходная зона.

Крыши домов — с острыми фронтонами, слуховыми окнами, часовыми башенками, эркерами и дымовыми трубами — складывались вместе с красной и жёлтой черепицей в пёструю, причудливую мозаику.

Он надел свежую рубашку, вытащил из чемодана тонкую ветровку, и тут Микаэла уже постучала в смежную дверь.

— Готовы?

— Да, можем идти.

Пистолет PPK Микаэлы и его табельный пистолет остались в сейфе у него дома. Вооружённые одной лишь картой города, они вышли из отеля. Больше, будем надеяться, не понадобится.

Они пошли через пешеходную зону к Еврейскому кладбищу. В отличие от Лейпцига, здесь явственнее пахло осенью. Прелая листва сбивалась комьями у подъездов и в сточных канавах. Каштаны катились по булыжнику.

В воздухе уже угадывались мороз и снег, который, возможно, через несколько недель укроет эту землю.

Пуласки сунул руки в карманы.

— Я уже был здесь, в тогдашней ЧССР, много лет назад.

— Вы говорите по-чешски?

— Ни слова.

— Ладно, не проблема. Я же говорила: это мой родной город. Я буду переводить.

Карта вывела их рядом с кладбищем в узкий переулок. Вокруг не было ни души; только свалявшийся пёс с поджатым хвостом, пригнувшись, трусил впереди и через каждые несколько метров обнюхивал сточную канаву.

— Вы уверены, что нам сюда? — спросил Пуласки.

Микаэла высматривала номера домов.

— Должно быть там, впереди.

Некоторые лавки в переулке были закрыты ржавыми стальными решётками, которые, похоже, не поднимали уже десятилетиями. У самой земли со стены осыпалась сырая штукатурка.

Микаэла остановилась перед букинистической лавкой. Над входом висел фонарь, а на его железном кронштейне — украшенная табличка: «Milan — Knížky», что означало «Книги». Витрина была замызганной, полки за стеклом — пыльными. На них теснились старые книги, которым в сумме наверняка набралось бы несколько тысяч лет.

— И ради этого мы сюда ехали? — проворчал Пуласки. — Хотите купить книжку об исторических татуировках?

Микаэла и сама выглядела не слишком уверенной. Она ещё раз сверилась с адресом, который получила от одного из лейпцигских татуировщиков.

— Но это должно быть здесь.

— Наверняка когда-то и было. Только тип, скорее всего, уже лет десять как окочурился от собственных фосфорных тату.

— Очень смешно!

Она нажала на ручку и открыла скрипучую дверь. Над входом звякнул колокольчик.

Пуласки вошёл следом. В лавке пахло старыми фолиантами, холодным табачным дымом и пылью прошедших столетий. Хватило бы крохотной искры от зажигалки, чтобы здесь вспыхнул настоящий пожар.

Грубо сколоченные стеллажи тянулись до потолка трёхметровой комнаты и прогибались под тяжестью книг.

В дверную щель за ними юркнул тот самый свалявшийся пёс. Пуласки быстро закрыл дверь, и колокольчик звякнул снова.

Из задней комнаты вышел мужчина в серых льняных брюках и вязаном жилете, натянутом на солидное брюхо. Волосы у него сохранились только седым венцом; такая же серая клиновидная бородка была скручена шнурком. Серьга в ухе придавала ему сходство с состарившимся членом байкерской банды.

Пёс приветствовал его хриплым лаем, и мужчина почесал животное за ухом. После этого пёс повалился на одеяло, наполовину прикрывавшее люк в подвал.

— Dobrý den, — поздоровался мужчина скрипучим голосом.

Пуласки коротко кивнул, и разговор взяла на себя Микаэла. Некоторое время они говорили по-чешски, и Пуласки разобрал только «fosfor» и «tetování» — последнее, видимо, означало «татуировка».

Пока они беседовали, он оглядывал лавку и заметил множество книг на немецком. Древние, зачитанные до распада издания Кафки, Майринка, Верфеля и Киша. При виде их он вдруг подумал, что книги переживают людей всего на несколько столетий, прежде чем сами обращаются в пыль.