— Меня зовут Эвелин Майерс. — Она показала удостоверение. — Я адвокат. Микаэла Сукова — моя клиентка. Она уже дала развёрнутые признательные показания, и я полагаю, что в наручниках нет необходимости.

Она коротко кивнула Микаэле. Та беззвучно произнесла одними губами: «Спасибо».

— Скоро увидимся в комиссариате, — сказала Эвелин и снова повернулась к полицейским: — Обращайтесь с ней по-человечески — она многое пережила.

— Прощайте, Микаэла, — сказал Пуласки.

— Передайте от меня привет вашей дочери. — Она улыбнулась. — И берегите себя.

Полицейские повели Микаэлу через улицу и усадили на заднее сиденье машины. Когда автомобиль тронулся, Пуласки бросил на неё последний взгляд. Она сидела неподвижно, словно её ничто уже не могло тронуть. На мгновение она улыбнулась. И Пуласки понял, о чём она сейчас думает: пальцы её перебирали медальон, висевший на шее.

Он повернулся к Эвелин.

— Чем всё это кончится?

— Не волнуйтесь. — Эвелин попыталась улыбнуться. — О кражах можете забыть. По остальным пунктам обвинения я добьюсь оправдания — необходимая оборона.

— А если нет?

— Не бойтесь. — Она подставила Пуласки руку, чтобы он мог опереться. — Я знаю старшего прокурора. Договоримся.

Неделю спустя Пуласки всё ещё ковылял на костыле вдоль рядов могил Лейпцигского Южного кладбища. Под деревьями опавшая листва собралась в холмики, а ветер гнал по небу чёрные тучи.

Хотя этот парк-кладбище был так велик, что бродить здесь можно было часами, в пределах нескольких сотен метров находились три могилы, которые он навестил, положив на каждую букет цветов. Одна — могила его жены, к которой он годами приходил регулярно. Две другие — свежие: в одной лежала Александра, умершая от передозировки кристаллического метамфетамина, в другой — Натали Сукова.

Микаэла не захотела, чтобы её дочь похоронили в Берлине: когда после процесса она снова окажется на свободе, в Берлин ей возвращаться не хотелось.

Телефон Пуласки завибрировал. Он достал его из кармана пальто и открыл эсэмэску, присланную с какого-то венского номера.

Он умер сегодня в 8:15!

Больше ничего там не было. Пуласки сунул телефон обратно и поднял глаза. В нескольких метрах перед ним беседовали две молодые женщины, направлявшиеся к Памятнику битвы народов.

Одна из них — его дочь, другая — Дана.

КОНЕЦ КНИГИ