Фрик обернулся и впился в неё таким пронизывающим взглядом, что под ложечкой у неё неприятно засосало.

На нём были чёрные брюки от костюма и серая водолазка. Лениво крутя на пальце ключ от машины, он медленно двинулся ей навстречу.

— Что, опять усердно копаемся в чужой личной жизни?

Эвелин промолчала.На такую глупость отвечать незачем.

— А я кое-что о вас разузнал, — добавил он. — У вас две кошки — Бонни и Клайд.

— Той заметке в газете уже три года.

— Но люди не меняются. Согласно одному исследованию, любители кошек — вялые интроверты, которые не любят выходить из дому и предпочитают забиться в свои четыре стены с книжкой. — Он смерил её взглядом сверху вниз. — Я скорее собачник.

Нетрудно было догадаться.

Зато её кошки не лаяли часами в саду и иногда даже приносили домой подарки — пусть и в виде дохлой мыши.

— Если угодно, я вам это исследование пришлю, — предложил он.

— Нет, благодарю, — отмахнулась она. — Меня бы скорее заинтересовало исследование о владельцах «Порше».

Он смерил её тяжёлым взглядом.

— Увидимся в понедельник в суде. С моим адвокатом.

Да на здоровье.

— Доброго вечера. — Он сел в машину и демонстративно взревел мотором.

Вот же мерзкий тип!

Эвелин подождала, пока Фрик с грохотом не скрылся, и нажала кнопку домофона. Константин уже ждал её: по телефону она дала понять без обиняков, что разговор не терпит отлагательств.

Раздался зуммер, замок щёлкнул, и Эвелин прошла через палисадник к крыльцу. За матовым стеклом угадывался крупный силуэт. Дверь открылась.

На Константине были дизайнерские джинсы, чёрный ремень с серебряной пряжкой и белая рубашка с вышитой монограммой — RoKo. Рукава закатаны, предплечья со светлыми волосками покрыты бронзовым загаром.С виду — сама невинность, воды не замутит.

Эвелин вошла.

— Я думала, вы живёте один. Дом не великоват для одного человека?

Константин улыбнулся.

— Не желаете переехать?

— Нет, я…

— Забудьте, я пошутил! — Он принял у неё пальто и провёл в прихожую. — На первом этаже у меня клиника, — пояснил он, указывая в длинный коридор с дверями по обе стороны. — Помимо работы в больнице, я принимаю здесь как хирург. Мелкие вмешательства.

— Вросшие ногти и гастроскопия? — поддразнила она.

Он остался серьёзен.

— Скорее уколы ботокса и хрящевые филлеры.

— Вот как? Пластический хирург?

— Разумеется. Иначе разве я мог бы позволить себе такую роскошь?

Боже, какая скромность. Эвелин некстати вспомнила про кредит за свою тесную контору в первом районе, который ей предстояло выплачивать ещё лет десять.

— К тому же я живу здесь не один. — Дойдя до конца коридора, он указал на стеклянную шахту лифта с прозрачной кабиной, над которой свисали стальные тросы.

Сам, однако, направился по лестнице рядом — наверх. Эвелин последовала за ним.

— На втором этаже живёт моя мать, — пояснил он. — Она уже спит. Но можете не понижать голос — спит она крепко. Этот дом проектировал для меня знакомый архитектор. С лифтом посередине. Много лет назад мать попала в тяжёлую аварию на воде и с тех пор прикована к инвалидному креслу.

— Авария? Мне очень жаль.

— Это случилось во время отдыха на яхте в Хорватии.

История показалась Эвелин слегка зловещей.

— А этот дом не напоминает вашей матери яхту?

— Наверное, напомнил бы, но мать его не покидает и снаружи почти не видит — разве что летом, когда выезжает в сад. Ей семьдесят пять. За ней ухаживает сиделка.

Они поднялись на третий этаж. Лестница уходила ещё выше, но Константин ввёл её в комнату на этой площадке, где пахло свеженатёртым паркетом.

Он распахнул матовую стеклянную дверь.

— Здесь гостиная, а наверху моя спальня. Летом тут адская жара, поэтому весь дом с кондиционерами. Прошу, садитесь.

Эвелин огляделась. Гостиная походила на каюту роскошной яхты. По стенам — чучела рыб и старинные штурвалы, фотографии в рамках с морской рыбалки.А вот снимков с рафтинга нигде не было видно. Да и откуда им взяться?

На резном деревянном столике лежала стопка журналов «Time» и несколько номеров «National Geographic». В книжном шкафу над ним теснились приключенческие романы: тома Жюля Верна, Джека Лондона и Александра Дюма в кожаных переплётах.

Живи Константин лет четыреста назад — наверняка плавал бы судовым врачом на каком-нибудь лихом трёхмачтовике.

Едва она опустилась на кушетку, обтянутую винно-красной тканью, Константин приглушил свет, оставив лишь скрытую подсветку за резными деревянными ламбрекенами. Щёлкнул выключателем — и за окнами вспыхнули фонари на балконе.

— Неплохо, — с невольным удивлением сказала Эвелин.

— Стекло с односторонней видимостью, — пояснил он, открывая большой зеркальный домашний бар, на котором стояли парусники в бутылках. — Изнутри всё видно, а снаружи — ничего. Особенно эффектно вечером. Что будете пить?

— Воду.