— Серьёзно? — Он вздохнул. — Ей ведь, кроме меня, никто и не поможет.

Обычно Ясмин следила за тем, чтобы он отбывал службу строго по инструкции и берёг себя. Но сердце у неё было большое, и она всегда вставала на сторону слабых.

— А о чём вы ещё говорили?

— Да ни о чём особенном. Только о тебе.

— Как мило.

Ясмин вдруг посерьёзнела:

— Несмотря на акцент… голос у неё чем-то напоминает мамин.

Знаю.

И не только голос.

Они поговорили ещё немного; пока он разговаривал, барменша отошла к посудомойке и принялась позвякивать бокалами.

— Слушай, мне пора, — прервал он дочь.

— Ты меня любишь?

— Нет.

— И ладно, я тебя тоже нет.

— Вот и договорились. Пока.

Он отключился и убрал телефон. Теперь у стойки они остались вдвоём с рыжей, которая следила за его разговором с любопытным прищуром.

— Жена?

— Бывшая, — поправил он.

И тут её наигранная улыбка погасла. Роня покосилась на барменшу, как раз нагнувшуюся к посудомойке, и понизила голос:

— Наталия мертва?

— С чего ты взяла? — прошептал он.

Она пожала плечами.

— Вы спросили, знала ли я её.

Девчонка не дура. К тому же только что перешла с ним на «вы». Видимо, уже смекнула, что он не обычный клиент.

— Да, мертва, — пробормотал Пуласки.

Дракон снова надвигался с чистыми бокалами.

— Поговорите с Зоэ, чернокожая на диване. Они с Наталией были… — Она осеклась, когда барменша подошла к стойке. — Спасибо за угощение, — произнесла Роня погромче, взяла бокал, послала Пуласки воздушный поцелуй и удалилась, покачивая бёдрами.

Он проводил её взглядом.

— Рыжие — не мой тип, — сообщил он дракону. — А та смуглянка на диване ещё свободна?

Номера были со вкусом обставлены в духе кайзеровской виллы: зеркала, картины, приглушённый свет, винно-красные обои. Анатомический матрас под простынёй почти не ощущался.

Отец Зоэ, по её словам, был родом из Сенегала. Смоляные кудри-спиральки падали ей на плечи, ярко-красное платье едва прикрывало бёдра — волнующий контраст с мягкой кофейной кожей. Под платьем — чёрные чулки на резинках; туфли на высоких каблуках прибавляли ей добрых десять сантиметров. Возраст её Пуласки определить затруднялся, но дал бы около двадцати пяти.

Зоэ стянула с него куртку и пиджак и принялась разминать плечи.

— Ну ты, парень, и зажатый, — промурлыкала она с африканским акцентом ему на ухо — да таким голосом, что у него дрогнуло в штанах. — Зоэ тебя сейчас расслабит.

Не сомневаюсь.

Пуласки вытащил из кармана служебный жетон и молча показал его.

— Вот чёрт! — выругалась Зоэ и, пошатнувшись на шпильках, отступила на шаг.

Она поспешно застегнула верхние пуговицы платья и скрестила руки на груди. От обольстительного мурлыканья не осталось и следа.

— Я здесь не в штате, но у меня разрешение на работу. Я застрахована, и…

— Да-да, не надо. — Пуласки поднял ладонь. — Меня это не интересует. Наталия Сукова мертва. Вы знали её. С кем вы видели Наталию в последний раз?

Зоэ рухнула на кровать и вцепилась себе в волосы.

— Вот дерьмо, я ничего не знаю. — Африканский акцент вдруг испарился, и заговорила она на самом что ни на есть лейпцигском просторечии. — Если Грегори пронюхает, что я…

— Тише, тише, — остановил её Пуласки. — Никто ничего не узнает. Вы получаете сто евро, через полчаса мы спускаемся вниз. Всё. И больше вы меня не увидите.

За последние годы он отложил достаточно, чтобы позволить себе такую трату. И она того стоила — если в обмен он узнает хоть что-то об убийце Наталии.

— Согласны?

Зоэ спрятала лицо в ладонях. Когда она наконец подняла голову, макияж был размазан.

— Как она умерла? Передозировка?

— Вам лучше не знать.

— Я хочу знать!

— Хорошо.

Пуласки подтянул к себе стул, поставил его перед ней спинкой вперёд и уселся верхом. Опершись локтями на спинку, он рассказал о нагом теле Наталии в бассейне Эльстера, о переломах, остатках клея на запястьях и лодыжках, о потере крови и трёх проколах на артерии.

— Её обескровили? — повторила Зоэ.

— Да. А теперь расскажите всё, что знаете о Наталии. — Он взглянул на часы.

— Сигарета найдётся?

Пуласки выудил из нагрудного кармана пачку «Эрнте 23», которую утром сунул туда на всякий случай — если Микаэла снова возьмётся трепать ему нервы. Он надорвал пачку и протянул её Зоэ.

Та прикурила, жадно затянулась и выпустила дым в потолок. Потом с недоумением покосилась на сигарету.

— Это что ещё такое?

— Три года у меня валяются, — пояснил Пуласки.

Зоэ скривилась.

— На вкус — матрасная набивка. Ну так что вы хотите услышать?

— Наталия жила в паршивой ночлежке. Разве здесь мало платят?

Зоэ сочувственно улыбнулась.

— Ей была противна эта работа. Она шла сюда только ради денег на дурь. Дурь её и сгубила.

Сгубило её совсем другое.