Когда Уайатт догнал её на половине огромной лужайки, его присутствие не уменьшило её страх — но она почувствовала себя не такой одинокой, и этого благословения было достаточно. Помимо прочих суровых прозрений этого насыщенного событиями дня Джоанна поняла, что — несмотря на тётю Кэт — большую часть жизни прожила в одиночестве. Потеряв и мать, и отца, оставив позади Эктора, Анналису и Джимми, оказавшись вырванной с ранчо, которое её вырастило и казалось таким безопасным, она с тех пор верила: ни на кого и ни на что нельзя рассчитывать — ничто не длится. Всё оставшееся детство и отрочество она ждала, что тётя Кэт умрёт и оставит её в отчаянном одиночестве. Поэтому она так и не отдала своё сердце этой щедрой женщине целиком. По той же причине она не могла поверить, что любой мужчина в её жизни будет рядом и завтра, если она рискнёт по-настоящему связать себя с ним.

— Почему к озеру? — спросил Уайатт, когда они дошли до причала: под ногами гулко отдавались доски, поднимался запах мокрого дерева, а под ним — более слабый, креозота.

— Сегодня утром, в самолёте, вылетая из Санта-Фе, мне внезапно вернулось одно воспоминание о Джимми. Только одно. Не такое, как другие детские воспоминания. Странно живое после стольких лет, такое подробное. Мы с Джимми сидели в садовых креслах прямо здесь и смотрели на закат — алый и пурпурный, а вода была полна красок неба. И он сказал что-то… что-то странное.

Она повела Уайатта к самому концу причала. Слева нависал примыкающий лодочный домик. Перед ними лежало чёрное озеро, взъерошенное ветром, но всё равно глянцевое, как зеркало. Укрытое, медленно клубящееся небо нависало не таким тёмным, как озеро, — его лишь смутно обозначал жуткий свет утопленной луны, потерявшейся в глубинах. Очертания едва подбелённых облаков тускло отражались в воде, исчерченной ветром, но казалось, будто это злобные твари плавают в нескольких футах под поверхностью, перетекая из одной смертоносной формы в другую.

Джоанне вдруг стало ясно, что озеро — это средоточие, это ответ на тайну «Шелеста ив». Не потому, что её мать погибла в этих водах. И не только из-за рассказа Уайатта Райдера о незваном госте в лодочном домике — о том, что раз за разом ударялось в электрический катер Duffy. Час за часом, с тех пор как её встретил олень, она всё острее ощущала тревожную правду: ранчо населяет нечто иное, чем призрак. Здесь обитает некое Присутствие — невидимое, но всегда наблюдающее, и при солнце, и в тени; ни дверь, ни стена ему не преграда. И теперь, стоя и всматриваясь в тёмные глубины, где буря, казалось, нарастает так же верно, как набирает силу в небесах, она знала: озеро — ответ, если бы только она сумела сформулировать правильные вопросы, с которых можно начать вылавливать его тайны из воды.

Она молчала слишком долго.

— Джоанна? — сказал Уайатт. — Что это было, что он сказал, что показалось тебе странным?

— Это было в ночь перед моим восьмым днём рождения, — вспомнила она, — и я была очень взволнована. Я говорила о том, что когда мне исполнится шестнадцать и у меня будут права, я увезу Джимми далеко-далеко — туда, где никто не скажет о нём ничего глупого и не будет к нему жесток. Мне было больно, когда люди называли его Джимми Два Глаза. Будучи всего лишь на половине пути до шестнадцати, я жаловалась, как долго ещё ждать. Джимми сказал, что восемь лет — это не так уж долго. Я сказала: ну, ему-то одиннадцать, он на три года ближе к шестнадцати, чем я, так что для него это не так долго. И тогда он сказал, что он куда старше — сказал, что ему больше четырёх тысяч лет.

— Ты думала, это сказал Джимми.

— Тогда я знала только одно — что это Джимми. Я сказала ему, что он несёт чепуху, а он ответил: «Может быть». А сегодня он сказал мне, что был здесь, когда индейские племена воевали друг с другом: видел, как сиу пытали и убивали кроу, как кроу пытали и убивали сиу, как черноногие вырезали салишей, а потом европейские переселенцы убивали племена в свою очередь. Он считает, человечество заслужило расплату.

— Это было… двести лет назад, сто пятьдесят? Никто не живёт четыре тысячи лет. Кем он себя объявляет — Мафусаилом?

— Он не заявлял, что он кто-то. Может, потому что… в каком-то смысле он — никто, не один из нас.

— Что ты имеешь в виду?

Джоанна ощущала, что за ней наблюдают, что её слышат, что её ненавидят.

Всплыл обломок памяти: момент в яблоневом саду давным-давно, Джимми говорит: Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. Она пыталась вспомнить контекст, но он ускользал.

— Расплата, — повторила она.

Тьма и ветер, земля и вода, прошлое и будущее сошлись здесь, в неподвижной точке настоящего; прошлое — неискупимое, будущее — всего лишь прошлое, которое ещё только ждёт, чтобы случиться.

— Разве ты не чувствуешь, Уайатт? Это ощущается неоспоримым, неизбежным.

— Скажи.

— С чем бы мы, чёрт побери, ни столкнулись, — сказала она, — этот кукловод животных, этот хозяин Джимми — он не из наших. Эта чёртова тварь не человек.

— Не человек? Тогда ты имеешь в виду… что-то с другой планеты?

— Может быть. Но я подозреваю, всё не так просто.

62

После того как Джоджо и детектив уехали, Эктор Альварес стоял во дворе, глядя вслед Range Rover, пока тот не скрылся из виду. Потом он поднял глаза к небу, где словно собирались силы для насилия: свет отступал на запад, а ночь, казалось, поднималась из лугов и лесов, а не опускалась на них.