Нечто хотело причинить девочке боль. Джимми никогда не хотел причинить боль никому, но когда Нечто было внутри него, Джимми понимал, как это — хотеть причинить боль, потому что чувствовал чуть-чуть того, что чувствовало Нечто. Ему было страшно это чувствовать.

Он не знал, что Нечто заставит его сделать больно Отцу, — пока это не началось. Это длилось недолго, и это было хорошо, но была кровь, а кровь — это никогда не хорошо. Отец лежал на полу, не двигаясь, просто смотрел, и глаза у него были очень широко раскрыты.

Нечто было так зло, что Джимми стало дурно и показалось, будто его сейчас вырвет, — но не вырвало. Джимми почти никогда не злился, а когда злился, то всегда злился на себя. Иногда он злился на себя за то, что он глупый и не может перестать быть глупым.

Отец всё ещё лежал на полу и смотрел в ничто, которое Джимми не видел, смотрел в потолок, смотрел так, будто там ползёт какой-то жук, но там не было никакого жука. И тогда Нечто ушло и больше не было в Джимми.

Он стоял над Отцом и не знал, что делать. Он положил нож на столешницу. Он ждал. Отец не издавал никаких звуков, будто ему больно. Он вроде как отдыхал. Но глаза у него были открыты.

Джимми издал звук, из-за которого люди всегда спрашивали, что случилось, — но Отец не спросил. Джимми издал этот звук ещё раз. Отец молчал.

Просто подожди и посмотри. Иногда, когда ты не понимаешь, что происходит, лучшее, что можно сделать, — подождать. Тогда то, что происходит, перестанет происходить, и ты будешь знать, что делать. По крайней мере иногда ты будешь знать.

Он подошёл к столу и сел на стул, но ничего не произошло — он только проголодался. Он проголодался так сильно, что пошёл к холодному ящику, где держали еду.

Некоторые вещи, которые он ел, готовил Отец — Отец умел готовить хорошо, — а некоторые не надо было готовить. Джимми не умел готовить.

Поэтому сначала он взял баллончик, который, если нажать сверху как надо, выбрасывал холодный пушистый крем. Он сунул отверстие в рот и нажал как надо — и рот наполнился сладким холодным пушистым кремом. Это было вкусно. Он сделал так несколько раз, но этого было мало.

Там была ванночка шоколадного мороженого. Она была наполовину пустая, но мороженого всё равно было много. Он работал ложкой, и это было вкусно. Потом он съел хлеба. Хлеб был не такой вкусный, как мороженое, но теперь он был сыт.

Он пошёл посмотреть на Отца. Ничего не происходило.

Иногда люди уходили, и другие люди говорили, что они ушли к Богу. Бог был кто-то хороший, хотя Джимми не знал, кто. Там, где Бог, наверное, хорошо, потому что никто не возвращался обратно так, как девочка вернулась недавно.

Отец всё ещё был здесь, но, может, как-то так получилось, что он ушёл к Богу. От этого Джимми стало грустно. Он снова подошёл к столу, сел на стул — и пошли слёзы.

Слёзы длились недолго, потому что грусть превратилась в страх. Если Отец не вернётся, Джимми останется один. Он не знал, как быть одному.

Ему нужен был кто-то рядом — кто-то, кто умеет делать все те вещи, которые Джимми не умел. Кто-то, кто не будет злым к нему.

Давным-давно девочка никогда не была злой к нему. И недавно она тоже не была злой к нему. Она злилась на Нечто, которое было в нём, потому что Нечто было злым к ней.

Он подошёл к коробке, которая висела на стене. Отец пользовался ею, чтобы разговаривать с людьми далеко-далеко. Но Джимми не умел ею пользоваться. И он не мог говорить.

Нет, подожди. Он говорил, когда Нечто пользовалось им. Если бы он подумал как следует, как Нечто заставляло его говорить, может быть, он смог бы заставить говорить себя сам.

Он стоял у коробки на стене и думал очень сильно. Он всё равно не мог говорить. Но когда он думал так сильно, ему казалось, что когда Нечто было в нём, а потом уходило, он чуть-чуть менялся. Самую малость. Крошечку. Он помнил: так было и давным-давно, когда здесь жила девочка и Нечто входило в Джимми каждый день, и Джимми медленно менялся внутри, медленно начинал больше думать и больше чувствовать. Значит, хоть он никогда и не мог заставить себя говорить, может быть, Нечто научило его, как. Если бы только он мог вспомнить — как. Если бы только.

Через какое-то время он снова пошёл посмотреть на Отца.

Потом он подошёл к входной двери, открыл её и вышел на ветер. Вокруг была темнота, но темнота его не пугала. Его пугало одиночество. Он вышел на дорогу.

Свет вспыхнул из ниоткуда, и он поднял голову, и небо загрохотало. Он не боялся неба. Небо никогда не делало ему больно.

Он не знал, куда идёт. А потом — узнал.

64

Ветер шуршал в кронах, а крупные ветви поскрипывали, словно их сколотили кое-как, на слабых соединениях. На них сыпалась мёртвая хвоя и прочий лесной сор, и со всех сторон поднимался приятный запах прелых лесных плодов и подстилки.