Перед бывшим салуном он стоит и смотрит на небо, пока постепенно умирает свет, и размышляет, проживёт ли достаточно долго, чтобы стать последним человеком на Земле, и как он узнает, что и впрямь остался последним. Он размышляет и о том, каким должен быть идеальный способ закончить жизнь последнему человеку — каким методом, каким инструментом, — чтобы почтить и подчеркнуть священность происходящего. Самораспятие слишком трудно и непрактично, когда у тебя всего две руки. Прикусить ствол дробовика — слишком грубо для события столь важного для судьбы планеты. Повеситься — жалко; перерезать себе вены — тоже. За человеческую историю миллионы депрессивных людей вешались и резали себя в печальных, одиноких обстоятельствах; но Эшер Оптайм будет умирать за свои принципы и с великой радостью. Он полагает, что мог бы прибегнуть к виски и запить себя до смерти — это было бы уместно символично, учитывая самодовольную и беспечную природу человечества. Однако процесс наверняка будет сопровождаться яростной рвотой, и он не желает оставить после себя уродливый, пропитанный блевотиной труп. Говорят, опозоренные самураи вспарывали себе живот в ритуале великой торжественности, но Эшер ведёт себя с честью, а не с бесчестьем, осуществляя необходимый геноцид человеческой орды. Монахи, протестовавшие против чего бы то ни было, против чего обычно протестуют монахи, как известно, нередко сжигали себя заживо; это было бы достаточно драматичным и романтическим концом — если бы он мог раздобыть рецепт на мощное обезболивающее и достаточно галлюциногенов, чтобы выдержать пламя, почти не осознавая его. Ну что ж, у него полно времени, чтобы об этом подумать. Годы и годы. Мир не исцелится от болезни человечества за считаные дни или недели.

Он хотел бы хотя бы мельком увидеть звёзды и пустоту между ними, но грозовые тучи накатывают с каждой минутой всё быстрее. Дневное небо накроет пеленой прежде, чем погаснет свет, прежде, чем откроется истинное небо холодной бесконечности.

Обхлёстанный ветром, щурясь от внезапного, ещё более мощного взрыва пыли и трухи, он поворачивает к салуну.

57

На козловом столе не оказалось ни GPS-мессенджера, ни ножа Боуи, который носил с собой Стивен Филдинг.

Встревоженная выстрелами из дробовика, Офелия оставила Tac Light Колсону, чтобы он мог проверить все отделения в рюкзаках, а сама подошла к единственному переднему окну, которое не было заколочено. Стёкла помутнели, исцарапанные полутора веками непогоды, но ей хватало обзора, чтобы убедиться: улица пуста. Тени собирались лужами, порывы ветра гнали по городку пену пыли, и день стремительно отступал. Даже прежде, чем хлынет дождь, набегающие тучи приглушат сумерки и ускорят приход ночи. Через считаные минуты видимость могла упасть настолько, что она не заметит Оптайма, пока тот не окажется почти у ступеней веранды салуна.

— Ты нашёл нож Боуи? — спросила она.

— Нет, — сказал Колсон.

— GPS?

— Пока нет.

Оружия у неё, кроме гвоздя, который она выдрала из деревянного пола в церкви, не было; в правой руке она держала швейцарский армейский нож мальчишки — выдвинув затупившееся копьё-лезвие — и пыталась убедить себя, что при удачном стечении обстоятельств этого может хватить.

Если Оптайм — её судьба, если и вправду её пощадили тогда, когда погибла Октавия, чтобы она положила конец ужасам, которые творит этот безумец, — тогда судьба, или Бог, или что-то ещё должны были бы лучше вооружить её для нынешней задачи. Она верила: у мира есть смысл, он создан с целью; но тяжёлый опыт научил её и другому — нет никакого сценария, по которому разворачивается драма чьей-то жизни. Она и все прочие — актёры сложной импровизации с огромным, но непостижимым назначением; каждый пишет историю по своим желаниям, и каждый — во власти остальных. Она была благодарна за жизнь и давно смирилась с этой жёсткой правдой; но теперь, в отчаянный миг, её всё равно захлестнула злость — злость от того, что ей отпущены лишь швейцарский армейский нож и чёртов гвоздь.

— Колсон?

— Всё ещё ищу.

— Может, он зайдёт с заднего входа, — сказала она.

— Ага. И тогда мы трупы.

Офелия ещё не успела решить, через какой вход убийца вероятнее всего появится, как он возник на продуваемой ветром улице — дробовик двенадцатого калибра висел у него на левом плече. Он остановился, запрокинул голову и уставился в небо, словно его заворожило какое-то зрелище; раненый день проливал на поднятое лицо последние кровавые отблески.

Отступив на шаг от затуманенного временем стекла, она осмелилась сказать лишь сценическим шёпотом:

— Он здесь.

— Уходим, — сказал Колсон.

Оптайм всё так же стоял, глядя в небо, будто не замечал визжащего ветра, и на мгновение Офелии почудилось: она в безопасности лишь до тех пор, пока держит его в поле зрения; стоит ей отвернуться — и его уже не будет на улице, он может оказаться где угодно, повсюду, даже в задней комнате, поджидая, чтобы срезать их. Суеверный страх длился секунду-другую, прежде чем она отвернулась от окна и пересекла комнату к Колсону, который стоял в дверном проёме без двери, прикрывая пальцами линзу Tac Light так, что наружу вырывался только тонкий луч.

Следуя за мальчишкой из передней комнаты к двери, через которую они вошли, мимо штабелей запасов, она увидела: он несёт рюкзак. Снаружи она осторожно прикрыла дверь за ними и поспешила следом, пока он бежал по высокой траве к реке.

Добежав до берега, повернув на юг и продолжая двигаться, она сказала:

— Что ты делаешь? Куда ты идёшь?