— Я не буду тебя контролировать и использовать. Я просто сотру тебя.

Она отступила и упёрлась в окно.

— Ты контролируешь Джимми. Используешь его. Ты делаешь ровно то, что, по твоим словам, запрещено.

— Он — низшее животное.

В бешенстве она сказала:

— Ты — низшее животное, кто бы ты ни был. Джимми такой же человек, как и я — даже более человек, чем ты. Эктор Альварес не низшее животное.

— Эктора Альвареса я не использовал.

— Анналиса Альварес не была низшим животным.

— Она мертва.

— Джимми Альварес — их сын, будь ты проклят. Он просто другой, вот и всё. Его ДНК столь же человеческая, как моя. Он был мне дорог. Он был — и всегда будет — моим другом. А ты вообще способен на дружбу?

Джимми — и тот, кто им управлял, — остановился в трёх футах от неё.

Ветер промчался по крыше из дранки и загремел водостоками. Старые, словно страдающие артритом, стены заскрипели.

Встречая его свирепый, по-грэнделевски звериный взгляд и обращаясь к той зловредной сущности, что вторглась в комнаты за этими двумя разноцветными окнами-глазами, Джоанна осмелилась сказать:

— Тогда, много лет назад, ты делал ровно то, что, по твоим словам, тебе запрещено. Тогда, когда я была невинным ребёнком, ты уже был испорчен.

Его ярость не утихала; тем же хриплым, гортанным голосом он сказал:

— Ты ничего не понимаешь. Я делал только то, что было необходимо. Я не мог разговаривать с тобой через другое животное — у них нет аппарата речи. Мне были нужны его голосовые связки, его язык, особые мышцы человеческого рта, его губы.

По его самооправданиям выходило, что он и впрямь настаивает: да, он действительно ведёт себя в рамках некоего нравственного кодекса — правда, такого, какой мог бы придумать только безумец.

Она ухватилась за момент.

— Ты говоришь «другое животное», как будто и сейчас настаиваешь, что он сам — всего лишь животное. Но ты-то знаешь лучше. Ты использовал его, чтобы очаровать маленькую девочку. Ты делал то, что запрещено. Зачем?

Он отвёл взгляд от Джоанны — мимо неё, к бледному дню за окном. Его ярость будто испарилась в одно мгновение. Шершавый голос смягчился — в нём послышалась, возможно, тоска.

— Мне положено не испытывать эмоциональной реакции на ход времени — лишь математически его оценивать.

Это заявление настолько отличалось от всего сказанного прежде, что Джоанна застыла в растерянности, думая: поймёт ли она когда-нибудь его — кто бы он ни был, чем бы он ни был — этого читателя мыслей и кукловода животных.

Всё так же глядя в окно, он сказал:

— Бесчисленные годы так и было. Изоляция даёт возможность учиться и накапливать знания, но она же побуждает к размышлениям — к слишком большим размышлениям. И однажды простая изоляция превратилась в одиночество, на которое, как они полагали, я не способен.

— Они? Кто такие «они»?

Когда он снова перевёл внимание с окна на неё, в лице и голосе была глубокая печаль.

— Одиночество придаёт времени новый, более глубокий смысл. Одиночество — это боль, непрестанное томление. Казалось, ему нет конца: нет другого существа, с которым можно было бы связаться, нет никого, кто мог бы защитить меня от отчаяния. А потом я обнаружил тебя. Мне отчаянно нужно было заговорить с тобой, сказать: «Я здесь. Я твой друг». У этого гротескного, искалеченного мальчика был аппарат речи — но не было способности.

— Но почему я?

— Потому что ты была другой.

— От чего? От кого?

Так быстро, что она не успела отпрянуть, он схватил её левое запястье правой рукой и сильно сжал.

— Другая по сравнению с племенем кроу, что пытало и убивало сиу, — и сиу, что пытали и убивали кроу; по сравнению с воинами черноногих, резавшими салишей; по сравнению с армиями белых, которые воевали со всеми ими. Здесь земля одинокая и суровая, а мой дар прощупывать разум имеет ограниченный радиус. Я знал слишком многих воров, убийц, скотокрадов — и слишком мало праведных; никого настолько невинного и доброго сердцем, какой ты была в те дни.

Его намёк, будто он живёт здесь веками, был не более фантастичен, чем его умение читать мысли; но умоляющая интонация в его надломленном голосе казалась искренней.

— Мир больше этого, — сказала она. — Там столько хороших людей.

— Теперь есть интернет. Я им пользуюсь. О, как я умею им пользоваться. Не так, как чтением мыслей, но достаточно, чтобы видеть, чтобы знать: нет убежища от разложения, от ненависти и безумия.

Как быстро улеглась его ярость, так же быстро она вернулась. Он не просто отпустил её руку — он отшвырнул её, словно прикосновение было ему отвратительно.