Несмотря на клин грозовых туч, вонзающийся в день с северо-запада, заходящее солнце по-прежнему владело пейзажем, заливая послеобеденный свет золотом. В этом жёстком, косом сиянии олени словно светились. Окружная дорога оставалась пустой — будто Уайатт и Эктор были единственными выжившими после Армагеддона. Картина была такой же жуткой, как любая встреча во сне.

Эктор посидел в молчании минуту-другую, держа руки наготове на руле, и наконец сказал:

— Все частные детективы носят большие пушки?

— Нет, сэр. Большинство — нет. Да и я, во многих случаях, тоже без оружия. Но мой клиент в этом деле… ну, увы, хватает людей, которые ненавидят его из-за денег — или просто так, без причины.

— А эта ситуация, — Эктор кивнул на оленей, — она тебя тревожит?

— А должна?

— Ты пистолет так и не убрал.

Heckler & Koch был у Уайатта в правой руке, дуло направлено в пол — между ступнями. Он не думал, что сейчас оружие ему нужно, но всё же гадал, не будет ли рад, что держит его наготове, когда они вернутся в дом Альваресов. Джоанна говорила, что Джимми безобиден, что он ангел; но, может, единственные ангелы, похожие на него, — это те, кого низвергли в Бездну и там преобразили.

Он не мог поделиться этой недоброй мыслью с отцом Джимми, поэтому сказал:

— Просто угроза моему клиенту серьёзная, вот я и настораживаюсь на всякую странность.

— Джоанне тоже как-то угрожали?

— Нет, нет. Просто… — ему пришла в голову подходящая ложь. — Она знает историю дома. Мы подумали, что она может помочь. А когда приехала, захотела повидать вас и Джимми. Понимаете, я не вправе обсуждать дела клиента и то, в чём состоит угроза.

— И не надо. Мне и своих проблем хватает.

Как по команде, все четверо высоко подняли головы; уши дёрнулись. И они сорвались с места — с дороги, в траву.

53

В левой руке Эшер Оптайм держит дробовик 12-го калибра, когда-то принадлежавший доктору Стивену Филдингу; ствол задран в небо. Правой рукой он делает селфи на небольшую цифровую камеру, которой документирует своё путешествие для потомков. Он стоит рядом со щитом у въезда в заброшенный городок, на котором ещё различимо выцветшее слово «ЗИППОРА».

Поздний послеобеденный свет драматичен, и Эшер исключительно фотогеничен; следовательно, этот снимок станет превосходным дополнением к фотоархиву, который будет приложен к его манифесту, способному изменить мир. Он, возможно, никогда бы и не взялся за этот эпический труд, не будь он по-настоящему красив. Люди до такой степени поверхностны, что отдаются великому делу целиком только тогда, когда вождь — внушительная, романтическая фигура. Ведомый мужчиной самой обыкновенной наружности, этот крестовый поход непременно провалился бы; но у него есть лицо, глаза, волосы, стать, звериная грация того, кому суждено победить.

Символика того, что он стоит здесь с дробовиком историка, глубоко повлияет на просветлённых апостолов, которые в итоге пойдут за ним в его миссии. Он — революционер, какого ещё не было, ибо восстаёт не просто против политической системы или правящего класса, а против всего человечества — и не только против человечества, но против всей человеческой истории. Убить одного историка — важный шаг к тому, чтобы перебить их всех. Ксанфус Толлер — прекрасный наставник, но как революционер он недостаточен, потому что его устроит, если на истребление человечества уйдёт сто лет — двести, да хоть больше. Эшер намерен вдохновить пылкие легионы более нетерпеливых и агрессивных истинно верующих. Существует множество инструментов, с помощью которых преданные делу агенты всеобщего геноцида могут добиться своей цели: пандемии, заражение продовольственных цепочек, нервно-паралитический газ…

Он убирает камеру в карман, отходит от щита и наводит дробовик на название городка. Оружие заряжено пулями, не картечью. Отдача едва не сбивает его с ног; приклад бьёт в плечо, а выстрел гулко разносится по деревьям, словно рёв семиглавого дракона, возвещающего Армагеддон. Часть щита и так отсутствует. В ушах звенит — он выжимает второй выстрел. Не осталось ни одной буквы, кроме Z.

Он вскидывает дробовик и достаёт камеру, чтобы сделать ещё одно селфи на фоне щита. Ему кажется значимым, что после стрельбы уцелела только Z. Z — это математический символ, обозначающий неизвестную величину. Пока что, когда манифест Эшера ещё не завершён, его не признают тем монументальным деятелем, которым он станет. Для остального мира он пока — неизвестная величина, но ненадолго.

Когда его манифест будет обнародован и его завещательный некрополь докажет праведность его решимости, у него появятся пылкие последователи, но появятся и враги — осквернители Земли, намеренные остановить его. В какой-то момент ему, возможно, придётся уйти в подполье. Если однажды ему понадобится nom de guerre, то что-то столь же суровое, как Z, — в самый раз для вождя величайшей и последней революции: рубленое имя, похожее на резаный штрих, имя, в котором слышатся сила и тайна.