Когда он вышел наружу и запер за собой дверь, солнце жгло в зените, и пустынность огромного ландшафта, который оно заливало светом, тревожила его. Эти места лежали почти у западной оконечности той части Монтаны, которую не зря называют «Страной Большого Неба». Небеса, синие, как пламя газовой горелки, пугали — они были страшнее, чем бескрайняя земля внизу. Не меньше, чем когда небо тёмное и усеяно звёздами за триллионы миль, дневное давило на него доказательством бесконечности; оно внушало страх — хоть он и считал его ошибочным, — что он ничтожен и что ни один когда-либо родившийся мужчина или женщина не имеют значения в океане времени и пространства без берегов.

Вдруг, хотя он только что вышел, ему захотелось — нужно было — снова оказаться в стенах дома, в безопасности комнаты, очерченной стенами. Хотя до ужина он никогда не пил, сейчас ему хотелось глотка — тепла виски, чтобы разогнать холод, который пронзал глубже плоти и костей, который ледяной крупой шёл по его душе. Он был человеком без семьи: родители оказались парой жестоких хищников, с которыми он так и не смог себя соотнести иначе, как с тем, кто по велению совести довёл их до гибели. Отношения, которые могли бы привести к браку, ускользнули от него. Он был один — обречённый на занятую профессиональную жизнь и на частную жизнь в одиночестве, привыкший к одиночеству, но не примирившийся с ним. И всё же сейчас, в этой необитаемой беспредельности, он вдохнул пустоту, впитал её каждой порой — и сердце тяжело стучало от страха перед собственной судьбой.

Он направился к главному дому. Пересекая асфальтовую дорожку, он услышал глухой гром. Хотя небо оставалось безоблачным, он поднял взгляд вверх, потом посмотрел на далёкие фиолетовые горы на западе. Раскаты нарастали. Под ногами почувствовалась дрожь, и он перевёл взгляд на восток. Увидев источник звука, он на мгновение застыл, поражённый, — а затем, охваченный ощущением неминуемой опасности, сорвался на бег.

32

Колсон Филдинг оцепенел от потрясения. Отец лежал мёртвый на земле, и Колсона должно было бы сразить горе, но вместо этого он весь до конца был отдан ужасу, глядя в дуло пистолета. Два выстрела всё ещё эхом отдавались в памяти — эхом и эхом, — так что поначалу он даже не слышал, что убийца ему говорит. Медленно Колсон перевёл внимание с единственного чёрного глаза пистолета на бутылочно-зелёные глаза Эшера Оптайма — и это было похоже на встречу со взглядом робота. Лицо убийцы оставалось пустым: ни тени злости, ни следа злорадной улыбки, — словно убить отца Колсона для него ничего не значило, значило меньше, чем раздавить муравья.

Голос Оптайма наконец прорвался.

— Брось палку, мальчик. Сними рюкзак. Сейчас же — или я прострелю тебе ногу и буду до самого вечера смотреть, как ты медленно истекаешь кровью.

В бешеный поток страха вплёлся холодный стыд. Колсон презирал себя за то, что его начало яростно трясти, и за то, что он сделал, как велено, — без лишней секунды колебаний, даже не подумав броситься на него или рвануться бежать. Убийство — это то, что разгоняет боевики, то, как набирают очки в видеоиграх, убивая плохих парней, — но оно не должно было случаться с тобой в настоящей жизни. Колсону казалось, что его сейчас вывернет — или он опозорится и обмочится; не случилось ни того ни другого, но даже если бы случилось оба разом — какая разница, стыд бы не имел значения, лишь бы ему позволили жить.

— Снимай пояс с подсумками, мальчик, брось его на рюкзак. Выверни карманы, всё высыпай на землю.

Пока он делал, что велено, он услышал, как сам говорит:

— Сэр, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Он ненавидел себя за эту мольбу, за дрожь в голосе — но не мог остановиться. Убийца так наслаждался унижением пленника, что смотрел Колсону в глаза и на губы, следя, как они складывают эти «пожалуйста», — а не на руки. Не на руки.

Кошелёк Колсона упал на землю и раскрылся: выпала фотография мамы и папы, снятая два года назад в отпуске, в Кёр-д’Алене. Убийца поднял её, посмотрел, подумал — и сунул в карман куртки.

Убедившись, что все требования выполнены, он засунул пистолет в кобуру на поясе под джинсовой курткой.

В это мгновение у Колсона появился шанс действовать. Он мог бы броситься на Оптайма и попытаться сбить его с ног. Но Колсон не смог даже шевельнуться. Холодный пот скользил по лицу и ладоням, струйками стекал вдоль позвоночника в поясницу, в складку между ягодиц. Коленные суставы словно разболтались. Его качнуло, и он подумал, что сейчас рухнет.

Убийца поддел носком ботинка отца Колсона и несколько раз сильно пнул-толкнул тело — пока труп не перевернулся и не шлёпнулся лицом в пыль.

Почему-то, увидев, как с отцовским телом обращаются как с мусором, Колсон подумал о маме — как она любила отца, как отец любил её, — и горе наконец ударило по нему, да так, что вышибло дыхание. Не столько из-за собственной утраты, сколько из-за неё: как она будет раздавлена, когда узнает. Грудь разболелась, словно горе было раком, разъедающим рёбра. Колсон едва мог вдохнуть — и вместе с этой мукой в нём впервые дёрнулась, смутно, ярость: сырая злость на убийцу, но и на самого себя, и на Бога.

Оптайм наклонился и снял дробовик с плеча мёртвого. Проверил патронник, дослал патрон и снова проверил.

— Пули, — сказал он.