Он посмотрел на Колсона.

— Знаешь, мальчик, эта штука проделает в тебе дыру с кулак.

Колсон даже не взглянул на дуло. С него хватило — насмотрелся уже в стволы.

Поймав взгляд пленника, убийца снова пнул труп — и ещё раз, с таким презрением, которое, очевидно, доставляло ему удовольствие.

Колсон сказал:

— Ты больной ублюдок.

Но это слабое неповиновение было столь жалкой попыткой искупить свою нерешительность, что он почувствовал себя ещё меньше и беспомощнее, чем прежде.

Словно читая его мысли, Оптайм сказал:

— Твой папаша теперь ничто. Он и раньше был ничто. Ты тоже ничто. Ты — зараза и грязь. Ты выдыхаешь яд.

Держа дробовик, он махнул мимо Колсона.

— Пойдём в церковь.

Предложение было настолько странным, что Колсон поначалу не понял: Оптайм имеет в виду это буквально.

— В церковь, — повторил убийца. — В конце улицы.

Колсон сказал:

— Ты не можешь просто оставить его так лежать.

— Твой папаша уже не «он», мальчик. Твой папаша — просто «это», ферма для червей, которой только и осталось, что начаться. А теперь шевелись. Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить.

33

Если бы их не выдал гром их копыт, Уайатт Райдер мог бы решить, что эти олени ему мерещатся. Надвигалась не просто рогатая скотина — один бык со своими самками и парой пятнистых телят. По подъездной дороге и по лугам по обе стороны чёрного асфальта мчались самцы — столько, что Уайатт не смог бы сосчитать, — а вместе с ними шли самки, в несколько раз больше, чем самцов, и множество телят. Он прикинул: их может быть двести, и хотя это не была паническая давка, которая способна растоптать, они двигались быстро, целеустремлённо. Уйти с их пути казалось разумнее всего.

Откуда они взялись, что привело их сюда, с какой целью — он не мог представить. Они казались не здешними, особенно огромные самцы с рогами в бархате, с высоко поднятыми головами и раздутыми чёрными ноздрями. Они не издавали ни крика, шли молча — только цокот копыт.

К тому времени, когда он добрался до главного дома и поднялся по ступеням на веранду, стада уже были здесь. Они потоком прошли мимо западной стороны дома, будто направляясь к лесистым холмам за этим травянистым склоном, но вместо этого обогнули здание, вновь показались с восточной стороны и рысью двинулись обратно — тем же путём, которым пришли: по подъездной дороге и через луга, окаймлявшие её.

Хотя Лиам О’Хара про оленей не говорил, это необыкновенное зрелище напоминало другое — куда более угрожающее, с волками и койотами, — которое и заставило миллиардера с семьёй покинуть ранчо.

Вдали показался пикап или внедорожник, и при звуке двигателя стада ускорились и сомкнулись вокруг машины.

Белый Ford Explorer. Водитель притормозил и остановился. Помедлив, внедорожник медленно тронулся вперёд.

Олени окружили Ford и сопровождали его, словно почётный караул, словно внутри ехала особа королевской крови, которой они принесли клятву верности.

34

Эшер Оптайм живёт по своему манифесту, не отбрасывая тени, пока в самый полдень идёт за мальчиком следом.

Доктор Филдинг, самодовольный историк, лежит мёртвый на улице — вполне подходящий ему конец.

— История, — говорит Эшер несчастному мальчику, — один из инструментов, с помощью которых человечество обманывает себя, убеждая, будто история их вида имеет значение: будто это долгая и благородная поступь, во время которой они якобы накапливают всё больше знаний, приближаясь к просветлению, истине, трансцендентности. На деле же, хотя они помнят то, чему научились, смысл этого они забывают. За каждым периодом просветления следует новый, более эффективный варварский век. Они проповедуют необходимость истины — и в то же время бегут от неё. Одни верят в бессмертие через технологии, другие — в духовное преображение. Они цепляются за веру по дороге к смерти и пустоте, попутно загаживая мир. Прошлое — ложь, а будущее — всего лишь прошлое, которое ещё не случилось. Твой отец, историк, был князем лжецов. Через несколько дней, в этой церкви мёртвых, в нарастающей вони гниющей плоти, когда ты начнёшь сохнуть от жажды без воды, ты станешь беспокойным и одуревшим, тебя скрутят мучительные спазмы в животе. И ты увидишь все способы, которыми он лгал тебе. Когда ты потеряешь всякую надежду, когда будешь готов проклясть его имя и нассать на ту фотографию твоих родителей, тогда я избавлю тебя от страданий.

Эшер доволен этой речью — настолько блестящей, что, разумеется, мальчику нечего сказать, когда они подходят к двери церкви. Возможно, впервые в своей жалкой жизни он услышал правду, и она пронзает его, как игла, зашивает ему губы, пригвождает язык ко дну рта.

— Ляг лицом вниз, — приказывает Эшер, и после короткого колебания мальчик подчиняется, распластавшись на церковном крыльце.