Уайатт не мог представить, что ему потребуется от Поттера что-то, кроме ключей и короткой экскурсии по дому, — но держаться с человеком следовало по-хорошему, а значит, с самого начала говорить честно.

— Вообще-то я частный детектив.

Похоже, признание его порадовало: Поттер улыбнулся.

— Погуглил вас, чтоб понять, что к чему. Интернет полон вранья, но там пишут: вам тридцать девять, и вы сыщик — в лучшем смысле этого слова — с двадцати одного. Как я понял, первое, что вы сделали, получив лицензию частного детектива, — это так прижали родителей расследованием, что им жизнь мёдом не показалась, и вывели на чистую воду их делишки: они обирали стариков, выманивая у них все накопления.

Уайатт сказал:

— Как острее змеиного зуба иметь неблагодарного ребёнка.

Поттер покачал головой.

— Я-то, если про себя говорить, предпочту праведного ребёнка — и, если мне и правда положена благодарность, я её, наверное, получу. Не стану спрашивать, что вы тут расследуете, но если это я, так вы тогда идёте напролом, как пёс на кость.

— Это не вы. Но даже если бы вы — я бы вам не сказал.

Поттер рассмеялся.

— А я почти жалею, что не я. С вами, кажется, было бы интересно рядом ошиваться.

Дом был большой — тысяч семь квадратных футов, — но он, в общем, сам себя объяснял. Кладовую, холодильник и ванные комнаты оставили укомплектованными после визита семьи О’Хара на прошлой неделе. Ничего больше не требовалось. Осмотр занял десять минут.

Поттер сказал:

— Наш мистер О’Хара собирается тут всё обновить — механику, отделку, — но только после того, как пару раз приедет и поймёт, что именно нужно. А по мне — дом и так чертовски славный.

Уайатт проводил управляющего до пикапа.

— Раз вы за этим местом присматриваете, с вами тут случалось что-нибудь… необычное?

Поттер остановился, положив руку на водительскую дверь.

— Слово «необычное» — оно ведь очень широкое.

После короткой паузы Уайатт сменил формулировку:

— А если вместо «необычное» сказать странное?

Этот человек не был из тех, кто выдаёт мысли незащищённой мимикой. Он долго смотрел Уайатту в глаза, прежде чем ответить:

— Не видел я, чтоб бигфут по лугу припустил, и не видел летающей тарелки, что спускается с самой луны. Но иногда… — Он повернул голову, оглядывая озеро, землю, конюшни. Когда продолжил, в голосе появилась суровая торжественность. — Может, потому что у места дурная история — трагедии, понимаете, — и когда я их вспоминаю, это раззадоривает воображение. Но иногда…

Поттер умолк.

— Иногда? — поднажал Уайатт.

Пожав плечами, смотритель будто отмахнулся от того, что собирался сказать, и заговорил уже легче:

— Да ну… иногда, когда я тут работаю один, мне кажется, за мной наблюдают. Так убедительно, что на загривке волоски дыбом встают. Но какое место — такое большое и такое пустынное — не заставит мужика время от времени так себя почувствовать?

Интуиция подсказывала Уайатту: Поттер что-то недоговорил — и дальнейшие расспросы всё равно не заставят его это выложить.

Они пожали друг другу руки, и управляющий уехал.

Когда пикап Ford скрылся из виду, Уайатт Райдер позволил взгляду бродить куда угодно: по тихим конюшням, по редеющей чёрной ленте асфальта, от одной группы ив к другой… Тени тянулись на восток, словно жаждали соединиться с надвигающейся ночью; умирающий день разливал по земле красноту, и по воде бегала рябь огня — в том озере, где когда-то умерла женщина.

16

Офелия Пул подняла Tac Light с пола в центральном проходе, где его оставил Оптайм, вернулась на скамью и выключила луч, чтобы сберечь батарейки. Темнота сомкнулась без пощады: ни малейшей щёлочки света — ни в одном из заложенных кирпичом окон. Конечно, день уже выцвел до алой сумеречной полосы, так что и снаружи осталось не так много света, чтобы пробиться внутрь.

Ей было о чём думать: какие есть варианты, если они вообще есть; какой план действий можно выстроить.

Сверху донёсся мягкий звук, которого она не смогла сразу распознать. Потом — тишина, и звук повторился: слабый, крадущийся. Наверное, мыши, а то и крысы. Ни те ни другие её не тревожили.

Слепая, она видела в мысленном взоре лишь своего похитителя — и именно потому его облик ужасал, что казался таким обыкновенным. Его разум, выгребная яма невежества и ненависти, кишел убийственными фантазиями; а в своём крайнем нарциссизме он убеждал себя, будто жажда власти — благородная миссия искупления. Его внутреннее зло было ядом, столь едким, что на лице должна была остаться хотя бы тень разложения, — но он был змеёй, способной сойти за искреннего служителя.