За эти годы Джоанна встречалась с несколькими мужчинами, но делила эту постель лишь с двумя. Ни одни отношения не продержались. Сейчас слишком многие образованные мужчины лепили себя под то, как им казалось, как хотят видеть их современные женщины, будто всем женщинам нужно в точности одно и то же; и, лепя себя так, превращались в эмоциональных и интеллектуальных марионеток; хуже всего — они верили в собственную искренность. На деле они подстраивались под диктат сравнительно небольшой кучки публицистов и инфлюенсеров, которым нужно было не равноправие, а контроль. Джоанна находила таких мужчин скучными, слабыми и ненадёжными. Её отец был из тех, чьи слова и поступки соответствовали тому, что самые мизандрические престижные журналы велели мужчине думать и делать, — и мужчину такого сорта она не хотела. Она любила отца, но что-то в нём казалось заученным — даже рассчитанным, — так что ещё ребёнком она не была до конца уверена, настоящая ли его ласка или продуманная и отрепетированная.

С верхней полки в глубине гардеробной Джоанна достала пластиковый контейнер размером с четыре обувные коробки. Она отнесла его и недопитый бокал вина на кухню, поставила на стол, опустилась на стул и сняла с контейнера крышку на защёлках.

Фотографии были из тех времён, когда семейные снимки делали камерами, а не смартфонами. Коробка была на три четверти заполнена отпечатками. Джоанна думала, что когда-то их было больше, но, возможно, ошибалась. Она не заглядывала сюда годами. Снимки лежали россыпью, без всякого порядка, и она начала раскладывать их по темам и — насколько могла определить — по датам.

Среди снимков было несколько её деда, которого она почти не помнила, — седого мужчины с усами моржом. Её отец и мать. Сама Джоанна. Разные работники ранчо. Множество лошадей. Тётя Кэт — с того единственного раза, когда она приезжала. Вот Эктор Альварес, управляющий ранчо, служивший при деде, когда «Шелест ив» был скотоводческим хозяйством, а затем — при Отце, когда акцент сместился на разведение квотерхорсов для скачек и породистых чистокровных верховых, достойных выставок. Эктор один и вместе с женой, Анналисой. Анналиса одна — и иногда с Джоанной или с матерью Джоанны. Фотографии Джоанны и её матери в купальниках — на берегу озера Сапфир, — или закутанных для катания на санях в день метели. Дни рождения и праздники у рождественской ёлки. Сотни снимков. Джоанна потратила полтора часа, чтобы изучить их, вспомнить мгновения, которые они запечатлели, и разложить их по стопкам — и в конце концов не нашла ни одной фотографии Джимми Два Глаза.

14

Эшер забрал у Офелии Пул наручные часы, потому что сказал: время для неё уже вышло, а значит, часы ей ни к чему.

Примерно за час до заката Оптайм вернулся за ней. Эшер Оптайм. Он показал ей водительские права, чтобы она знала: названное им имя — действительно его имя, и сделала вывод: он не стал бы раскрывать его, если бы не был уверен, что у неё нет ни единого шанса сбежать.

Этот самооскоплённый псих её пугал, но не мог запугать до беспомощности. Он не понимал, почему она не дрожит перед ним, но не мог знать и другого: она годами ждала его появления и жила ради дня, когда он наконец объявится.

Оставив свой стул на веранде и дожёвывая одно из печений, которые он достал раньше из запасов, когда на него накатила травяная тяга, он сказал:

— Ну что, уже в штаны напрудила?

— Не я, — сказала она. — А ты?

Нависая над Офелией и придавая своему бледному лицу столь зловеще-значительный вид, какой только мог выжать из себя, будучи вусмерть обдолбанным, он сказал:

— Я сопровожу тебя в некрополь. «Нигде так не убеждаешься в тщете человеческих надежд, как там».

— Что за осёл, — насмешливо бросила она. — Кто так говорит?

— Сэмюэл Джонсон. Хотя он писал о библиотеках, а не о кладбищах. Кажется, это был Джонсон, а не Шекспир. Впрочем, неважно — это всё равно сказал кто-то, чей IQ втрое выше твоего.

Он пососал зубы, выковыривая застрявшую крошку печенья.

— Посмотрим, как долго ты продержишься за надежду, когда я запру тебя там вместе с гниющими мертвецами.

— Если дашь мне поссать, надежды мне хватит с запасом — ровно до того момента, как я тебя прикончу.

Офелия позволяла себе разговаривать с ним так потому, что у неё было три преимущества перед этим социопатичным ползучим типом. Во-первых, она прочла то, что уже было написано в его идиотском манифесте, и понимала: им движет раздутое эго и бредовые фантазии. Во-вторых, она была гораздо умнее, чем он думал, — с житейской смекалкой и уличным чутьём, совершенно недоступными его породе. И наконец, он был смехотворен: дурак, лишённый способности к честному самонаблюдению, которое могло бы спасти его от собственной тупости. Ей всего-то и нужно — поиграть с ним психологически и удержаться в живых, пока он не сделает идиотский шаг, который его и убьёт.

По крайней мере, так она снова и снова говорила себе — настойчиво, упрямо. Несмотря на чудовищную интенсивность оптаймовой одержимости и едва сдерживаемую свирепость, Офелия отказывалась допускать даже тень тени сомнения.

— А ты? — спросила она. — Ты всё ещё ссышь как мужик, или свой писюн тоже отрезал?

Его удушённая ярость выдавалась тиками и мелкими судорогами лица. Глаза были как раскалённые фитили, набухшие газовым светом. Шипение фонаря словно исходило от него самого — будто он и был тем великим змеем, что живёт на дне мировой ямы, «пока не проснётся от голода и, водя головой вправо и влево, готовится к своему часу пожирать». Она подумывала процитировать эти строки вслух, но сомневалась, что он узнает источник — Т. С. Элиота, — и была уверена: смысла он всё равно не поймёт.