— Но если ты хоть раз попробуешь найти меня или моего ребёнка — я узнаю. До конца жизни я буду носить нож. Два ножа. Я узнаю, что ты нас ищешь, и найду тебя первой — найду тогда, когда ты меньше всего ждёшь, — и выпотрошу тебя.

Потом она бросила зажигалку на кровать. Он закричал — но, конечно, пламя погасло в ту же секунду, как Венди отпустила рычажок газа, и он не загорелся. Она ушла, оставив его рыдать от ужаса, всё ещё хватая ртом воздух в попытке надышаться чистым.

В ту ночь она доехала до Лос-Анджелеса, бросила Mercedes и села на автобус до Сан-Диего. Какое-то время они с Крикет Мун жили в приюте для незамужних матерей и вместе учились видеть — и узнавать — чудо мира.

Обещание Венди Змею — что она узнает, если он попытается её найти, и что найдёт его первой, — имело бы смысл лишь в том случае, если бы у неё была сверхъестественная способность вроде ясновидения, а её у Венди не было. Но, произнеся это с такой убеждённостью, она действительно так и думала. Видимо, он ей поверил: ни он, ни кто-либо из его прислужников не пришёл за ней за все эти годы. Его настоящее имя было Ксанфус Толлер, и ресурсы у него были немалые; если бы он захотел её найти, он мог бы сделать это давным-давно.

Теперь Крикет было семь; в рабочие часы Венди за девочкой присматривала и обучала её на дому Берта Джин Моктон — учительница на пенсии, жившая всего в трёх кварталах от дома, где у Венди была квартира.

В 3:15 дня в тот четверг, закончив обеденную смену в «Маленькой Италии Джеппетто», Венди заехала за Крикет к Берте и повезла её в любимый парк — с видом на бухту. В киоске они купили колу и два шоколадных печенья величиной с блюдце, сели рядом на лавочку. По небу плыли маленькие белые облака; солнце светило вовсю; дул приятный ветерок; покачивались пальмы; зеленели широкие ковры травы. За травой искрилась синяя вода. Люди гуляли, бегали трусцой, катались на велосипедах, проносились на скейтбордах: женщины и мужчины, всех возрастов и рас. Мимо вприпрыжку проходили собаки на поводках — чтобы ими восхищались и чтобы их хотели.

— Сегодня хорошо было с клиентами? — спросила Крикет.

— Неплохо.

— Ты ручку дверную добыла?

— Две ручки и петли. Может, даже целую дверь.

Они привыкли переводить чаевые Венди в детали того дома, который однажды надеялись купить.

— Для четвергового ланча это не отстой, — сказала Крикет.

— Не отстойствует, — согласилась Венди.

— Нам не нужен особняк, как у мистера Жаба. — Хотя Крикет была всего во втором классе, читала она на уровне пятого и сейчас залпом проглатывала «Ветер в ивах» — у Берты днём и ещё по вечерам вместе с мамой. — Нам нужен просто славный домик и большая собака. Собаку же надо как-то назвать. Мистер Жаб зовётся Жабом, потому что он жаба, понимаешь?

— Логично. Но «мистер Пёс» нашей собаке не подойдёт.

— Берта говорит, её мама назвала её Бертой, потому что это вроде как старое немецкое слово, которое означает «та, кто сияет». Она спросила, почему меня зовут Крикет Мун Шарп, а я не знаю. Так почему меня так зовут?

Венди давно ждала этого вопроса.

— Шарп — моя девичья фамилия. Остальное выбрал твой отец. Ему нравились необычные имена.

— Он был очень плохим человеком, да?

— Очень.

— Как Дракула или что-то такое.

— Лучше тебе не знать его имени. Поверь мне.

— Я тебе во всём верю. А тебе нравятся мои имена?

— А тебе?

— Ну… вроде да. В конце концов это же я — и всегда была.

— Мне тоже нравятся, — сказала Венди. — Сверчок — шустрый и быстрый, как ты. И сверчки поют — а ты всё время поёшь.

— Я пою лучше, чем сверчки.

— Ещё бы.

— Сверчки знают одну песню. А я знаю, типа, сто. А почему Мун?

— А почему нет? Луна красивая. И ты красивая.

— А ты когда-нибудь думала поменять мне имена?

— Сначала — да. А потом я подумала: если кто-то тебя назвал, это ещё не значит, что он тобой владеет. Никто тобой не владеет, Крикет.

Крикет задумалась, откусывая печенье, а потом сказала:

— Но нам же надо назвать собаку. Тогда разве мы не будем ею владеть?

— Собакой никто не владеет, солнышко. Мы их берём к себе. Они — семья.

— Я думаю, я бы хотела сестру. Собачью сестру, я имею в виду.

Они сидели на лавочке минут пятнадцать, когда Венди заметила, что людей в парке стало резко меньше. К тому времени как они с Крикет допили колу, доели печенье и долго обсуждали возможные клички для собаки, бегуны, велосипедисты и скейтеры почти полностью исчезли. Венди обратила внимание на мужчин и женщин в тёмных костюмах и солнечных очках: они сидели на дальних лавках и торчали вдоль дорожек — словно гробовщики, вышедшие из своих похоронных контор в поисках будущих клиентов среди поклонников солнца, заигрывающих с меланомой, и скейтеров, упорно не надевающих шлемы и прямо напрашивающихся на сотрясение.

— По-моему, парк закрыли, — сказала Венди.

— Кто закрыл? Нельзя закрыть парк. У парка же нет дверей.