— Уже пару лет я скупаю землю в Монтане — ранчо, прилегающие участки. Не в самом городке и не рядом с ним, где я вырос, а в соседнем округе. Родителей уже нет, ты знаешь, и друзей там у меня, по сути, тоже нет. В общем, я пытаюсь собрать, может, десять-двенадцать тысяч акров — не только из сентиментальности и не только как место, куда можно иногда уехать, но и чтобы сохранить эту землю. Там так красиво. Ты там бывал? Нет, точно, я же уже спрашивал — ты там не был. Так вот, я хочу, чтобы ты поехал — прямо сейчас, сегодня, или как только сможешь — и разобрался для меня с одной ситуацией. Мы с Линдси и детьми поехали туда в прошлую пятницу, собирались провести неделю на ранчо «Шелест ив», пожить по-простому — только мы четверо, без свиты, — но в понедельник мы оттуда, к чёрту, смылись. Последние несколько дней я пытаюсь понять, что там произошло, — но не могу. Чёрта с два. То, что произошло… поначалу казалось почти волшебным, но очень быстро стало странным, а потом перепугало меня до усрачки.

Когда Лиам перевёл дыхание, Уайатт сказал:

— Расскажи, что случилось.

Миллиардер встретился с ним взглядом — и тут же поспешно отвёл глаза и замялся, хотя обычно привык смотреть прямо и говорить без обиняков. Его внимание будто зацепилось за вертолёт, летевший параллельно превосходно изолированным окнам, — такой бесшумный, словно это была галлюцинация. Но Уайатт чувствовал: Лиама занимал не столько сам вертолёт, сколько то, что он искал повод отвлечься и тем самым отсрочить признание, которое собирался сделать.

Наконец он сказал:

— Я не верю в сверхъестественное — в призраков, духов, одержимость и всё такое. А ты?

— Не то чтобы верил, — ответил Уайатт. — Но ум держу открытым.

Провожая взглядом удаляющийся вертолёт, Лиам сказал:

— В любом случае, что бы это ни было, это было не оно.

С полминуты спустя Уайатт сказал:

— Я тут старею, Лиам. Скоро тебе придётся нанять сыщика помоложе.

Лиам встретился с ним взглядом и на этот раз не отвёл глаз.

— Всё, что я тебе расскажу, нельзя повторять ни на какой публичной площадке. Решат, что у меня крыша поехала, что я на наркотики подсел или ещё что, — и акции компании рухнут.

— Если бы я хотел продать историю той угрозы Лоре и Тэвису — при всей её сенсационности, — я мог бы получить семьсот тысяч… может, восемьсот… чёрт, да, может, и миллион — от какого-нибудь таблоида. Но меня не тянуло ни секунды.

Лиам поморщился.

— Прости. Я не хотел намекать… Чёрт, Уайатт, мне после этого опыта мозги вынесло. Мы с тобой давно знакомы. Я знаю: ты надёжный.

— Ещё до того, как ты стал тем, кто ты есть, — сказал Уайатт.

Он протянул руку и положил ладонь Лиаму на плечо.

— Мне что, напоить тебя, прежде чем ты скажешь, что тебе нужно сказать?

Лиам вздохнул, откинулся в кресле и рассказал всё.

Теперь, шесть часов спустя, Уайатт был в Штате Сокровищ. На Learjet Лиам доставил его из Сиэтла в Спокан. Оттуда зафрахтованный турбовинтовой самолёт перевёз его — единственного пассажира — в Хелену, штат Монтана: взлётно-посадочная полоса там была слишком короткой для Learjet. В аэропорту его ждал новый Range Rover — Лиам купил его у местного дилера, пока Уайатт был в пути. Когда деньги не имеют значения, добраться из любой точки в любую другую бывает так же просто, как никуда не ехать вовсе.

До «Шелеста ив» он добрался бы задолго до темноты.

12

Шесть дней в неделю Венди Шарп работала в обеденную смену в семейном итальянском ресторанчике и в вечернюю — в более дорогом месте с хорошей средиземноморской кухней, но по четвергам у неё была только дневная смена. К трём часам она уже пробиралась сквозь пробки на своём VW, торопясь поскорее забрать Крикет у Весёлой Берты и поехать в парк — смотреть на людей, особенно на людей с собаками, потому что больше всего на свете Венди и Крикет мечтали когда-нибудь обзавестись домом с двором и собакой, и до сих пор не могли решить, какую породу хотят больше всего.

У Венди Шарп не было на свете никого, кроме Крикет Мун; и, если бы потребовалось, она бы за неё умерла. Крикет Мун Шарп было семь лет; у неё были отцовские рыжевато-каштановые волосы и мамины голубые глаза. Во всём остальном она была похожа на мать — кроме волос, — и это было даже к лучшему: Венди, возможно, не любила бы ребёнка так яростно, если бы каждый раз, глядя на неё, вспоминала его. Его звали не Змей — но именно так Венди называла его, когда вырвалась из ада, который он построил и которым правил. Змеем он стал по заслугам. Змей больше не был частью их жизни — и никогда ею не станет, если Венди сможет этому помешать. А она могла: Змей знал, что, если он появится, Венди убьёт его по-настоящему — и он её боялся.