Ксанфус Толлер объясняет: человечество зло потому, что в нём есть две особенности, присущие только этому виду, — надежда и честолюбие. Надежда — на лучшее завтра и, в конечном счёте, на жизнь после этой. Ни одно другое живое существо на Земле не имеет понятия о времени — не говоря уж о вере, что его можно одолеть воскресением или наукой о продлении жизни. Надежда рождает честолюбие — стремление строить, добиваться, приобретать, — а это губит планету. Самые просветлённые люди должны первыми отказаться от надежды и честолюбия, чтобы суметь убедить эгоистичные массы участвовать в вымирании собственного вида. Эшер уже привёл четверых к безнадёжности и смерти — и так или иначе эта женщина станет пятой.

— Ты думаешь, ты — невесть что, — говорит он.

— Это вопрос? Ты же сказал: мне можно говорить только в ответ на твои вопросы.

— Считай, что это вопрос.

— Тогда да: я — что-то. Что-то большее, чем ты.

Эшер опирается локтем о стол и кладёт подбородок на ладонь.

— Почему ты так думаешь?

— Ты евнух. Ты сделал из себя ничто.

— Именно, я — ничто, не имеющее ценности. Ты — ничто, не имеющее ценности. Я посмотрел правде в глаза, а ты — нет.

Она сверлит его взглядом — с презрением и злостью человека, который всё ещё рассчитывает дожить до завтра. В своей надменности и самоуверенности она — идеальный пример того, почему человечество является экзистенциальной угрозой для всех прочих видов.

— Ты прочла то, что уже написано в моём манифесте, а всё равно не понимаешь, — говорит он.

— Урод, — вызывающе бросает Офелия.

— Ты — ничто. Я — ничто. Мы — вши, ленточные черви, паразиты, заражающие планету. Мы отвратительны. Меня мучает одна мысль о том, что наш вид сделал с этим миром — и что продолжает делать.

— Тогда убейся, чего ты ждёшь?

— Убьюсь, когда мой манифест будет завершён и завещательный некрополь будет заполнен до отказа — и я останусь на Земле последним.

— Что за бред?

— Завещательный некрополь? Возможно, твоя неспособность понять мой манифест — следствие недостаточного образования. Некрополь — это кладбище, сообщество мёртвых. Некрополь, который я создаю, — завещательный, потому что он послужит свидетельством истинности моей философии и моей решимости вернуть миру его незапятнанное, дочеловеческое состояние.

Несмотря на своё положение, она презрительно усмехается.

— Ты путаешь безумие с философией.

Ксанфус Толлер учит: из всех бесчисленных видов на Земле только люди предаются ненависти и гневу. Значит, послание манифеста Эшера было бы обесценено, если бы он разозлился на эту наглую суку и убил её по неправильной причине. Это было бы убийство. Слишком по-человечески. Оправданное умерщвление — не убийство: ни в самообороне, ни в защите планеты. Но оно должно совершаться с сожалением, торжественно, без ядовитой злобы и уж точно без какого бы то ни было удовлетворения — тем более эротического. Он — священник; не служитель веры, но священник на службе у кита и осы, у оленя и сони, архиепископ морских водорослей и платанов. Он должен всегда сохранять меру в ответ на провокации того рода, которыми торгует эта женщина.

Эшер отрывает голову от пьедестала своей ладони и медленно, скорбно качает ею.

— Мне больно, мне грустно говорить это, но своим невежеством и враждебностью, своим отказом отказаться от надежды ты заслужила особое обращение. Не быстрый и милосердный нож.

Поскольку запястья у неё стянуты вместе, чтобы изобразить насмешку, ей приходится упереться локтями в стол и подпёреть подбородок кистью.

— Так скажи мне, ты, безъяйцевый урод, как печальный евнух убивает человека, если не ножом? Подожжёшь меня? — она делает вид, что поражена. — Ой, надо же, это я задаю вопросы, а не отвечаю. Но всё-таки мне интересно.

Эшер Оптайм не понимает эту ехидную суку с той минуты, как она очнулась после хлороформного сна. Она ведёт себя не так, как двое мужчин и две женщины, которых он привёл сюда прежде неё. Те четверо по-настоящему его боялись, были почтительны и стремились угодить. Больше всего времени у него уходило на то, чтобы выпустить надежду из кого-то из них, — четыре дня, а один из них провалился в чёрную бездну отчаяния меньше чем за шесть часов. Эта наглая шлюха не глупа, значит, она либо немного не в себе, либо изображает эту иррациональную уверенность, чтобы вывести его из равновесия и продержаться в надежде на побег — или на то, что сумеет как-то убрать его. Ему хочется пару раз ударить её по лицу, превратить эту самодовольную улыбку в кровавую кашицу.

Нет. Нет, нет — это было бы неправильно. Это был бы поступок, совершённый в гневе, и он опустил бы его до жалкого человеческого состояния, которое он превзошёл — под наставничеством Ксанфуса Толлера и через акт самооскопления. Он выше гнева, выше обиды и всего этого; высоко-высоко над этим — летит в своей миссии восстановления мира. Он убивает не ради собственного удовольствия, а ради Матери-Земли.

— Подожжёшь меня? — снова спрашивает она. — У тебя есть какая-нибудь огромная цистерна с кислотой, в которую ты будешь медленно меня опускать? Или, может, яма с аллигаторами, и ты бросишь меня к ним, предварительно обмотав беконом?